Проверка золотом

Проверка золотом

Казалось бы, все так просто: насыпал в лоток золотоносного песка, промыл, крупинки золота ссыпал в мешочек, а в конце сезона сдал государству и получил свои денежки по заранее оговоренному тарифу. Но на пути золотопромышленника государство выстроило мощный заслон, препятствующий старателю получить за свой труд столько, сколько он может. Этот конфликт не угасал весь период существования СССР. В жернова власть предержащих попали и герои этого повествования, а чем закончилось противостояние, Вы узнаете, прочитав роман «Проверка золотом».

 

Оглавление

Пролог 2

Вставал впереди Магадан. 8

Рождение старательской артели «Заря». 20

Будни следователя Ляпина. 33

Первый промывочный сезон. 44

Ляпин вникает в проблемы золотопромышленников. 57

Обком КПСС на защите социалистического способа производства. 68

Следствие ищет зацепки. 82

Арест. 93

Следственный изолятор. 104

Следователь паникует. 117

Расплата. 124

Эпилог 133

 

Пролог

 

Август 1968. Чукотка.

 

Илья Курехин, наконец-то, успокоился. Полтора месяца районные власти трепали ему нервы. Порой Илье казалось, что его назначили ответственным за все беды, случившиеся в районе, и теперь спрашивали за них по полной. У него начало скакать артериальное давление, появились головные боли, спровоцированные бессонницей. А сегодня около полудня горно-обогатительный комбинат по рации передал сообщение, что подписан приказ о закрытии старательской артели «Энергия». Кому, когда и почему пришла в голову идея закрыть «Энергию», Илья не знал. Работали они уже 5 лет, давали в год около тонны золота, и это при том, что в суровых климатических условиях за полярным кругом промывка руды возможна всего 100 дней в году. Претензий от горно-обогатительного комбината к ним не было и тут, как снег на голову, посыпались проверки. Искали все: Госгортехнадзор, пожарная инспекция, СЭС, непонятно с какой стати прицепившаяся, профсоюзные деятели. Да, одним словом, все! Акцент делали на нарушения финансовой дисциплины, а, короче, пытались уличить их в воровстве.

 

Исчезла боль в груди и перестали ныть суставы, прекратились размышления о будущем, захотелось лечь и долго-долго спать. Илья читал, что так бывает с осужденными на казнь. Они в страхе ждут дня казни, а когда он наступает, то возникает облегчение: ну, слава Тебе, Господи, конец неизвестности. Он высоко подпрыгнул, извернулся в воздухе и спиной вниз приземлился, а правильнее сказать прикроватился, на свою постель. От удара телом кровать издала глухой шлепок: Илья не мог спать в мягкой постели и под панцирной сеткой у него были настелены доски.

 

Он не понял, спал или нет — показалось, что даже глаз еще не сомкнул, — как в дверь постучали и вошел его заместитель, длинный худой парень тридцати лет от роду, русский насквозь, но со странной нерусской фамилией Кербиев:

— Добрый вечер, Илья Никитович. Спишь, что ли? Не серчай, не ожидал, что потревожу тебя.

— Какой вечер, Витя? Который час?

— Да около восьми, Илья Никитович.

— Ни хрена себе, так это я хорошо поспал, дружище. Садись. Чай будешь?

 

Илья поднялся с постели, подкачал примус, плеснул из флакона в чашку горелки спирт и поджег. Довольно быстро примус загудел ровным синим пламенем, а еще через три минуты кипяток был готов. Илья в литровую банку насыпал немного заварки, залил кипятком, прикрыл тарелкой. Все это время мужчины молчали. Первым заговорил Курехин:

— Вот так и вышло, Виктор Сергеич. Нету больше артели. Золото в россыпях есть, а артели нету.

—  А что это ты меня по отчеству называешь? — удивился Кербиев.

—  Потому что вырос ты, Витя. Создавай новую артель, бери на себя управление, а там вперед и с песней. И не боись. Бог не выдаст — свинья не съест.

—  Непонятка какая-то, Илья Никитович. Не думал я об этом.

—  Плох тот солдат и так далее, дружище. А ты готов. Берись.

—  Не в том проблема, Илья Никитович, — Кербиев уныло развёл руки в стороны, — Вы же понимаете, что у меня особо копейки тоже нету, даже если все заработанное пущу на дело, то все равно не хватит.

—  А я тебя не на произвол судьбы бросаю. Да, своих денег потратить придется, но не все так страшно. Я поеду на Печору, барахло артельное за собой не потащу. А тебе подспорье, забирай. Оборудование арендуешь, для старта тебе хватит А там уже что подкупишь, что подремонтируешь, а что и своруешь.

—  Да это вроде как в кайф, Илья Никитович, тут есть о чем говорить, — с расстановкой, почти по складам произнес Кербиев.

 

Курехин ценил способность Кербиева к быстрой оценке ситуации, практически моментальному принятию правильного решения и за 8 лет совместной работы ни разу не пожалел, что пригласил к себе в артель разнорабочим молодого паренька, только что демобилизованного с Черноморского флота. Отслуживший 4 года в машинном отделении крейсера «Куйбышев», Кербиев хорошо освоил специальность моториста, и Курехин довольно быстро перевел его на должность машиниста бульдозера, чуть ли ни пинками заставил поступить на заочное отделение Ленинградского горного, контролировал процесс обучения, не допуская «хвостов». За год до защиты диплома назначил механиком артели, а затем и своим заместителем. С некоторой гордостью считал, что все сделал правильно, и из горного инженера Виктора Сергеевича Кербиева довольно скоро получится толковый председатель.

 

— Ну, вот сейчас и поговорим. Чего кота за хвост тянуть? — Илья налил в кружки чай, про который оба успели забыть. — На Чукотке нам обоим делать нефига. Взъелись на меня — и тебе дороги не дадут. Да и богатые россыпи здесь почти отработаны, года на три осталось. Переезжать надо.

— А за что все-таки пристебались-то, Илья Никитович?

— А что б я знал, так ведь и правда нет! — Курехин с досады хлопнул ладонью по столешнице, от удара чай из кружек выплеснулся на газету, которой был застелен стол. — В любом случае я уезжаю на Печору, там два друга у меня есть. А тебе советую на Колыму и поближе к Магадану. И мой тебе настоятельный совет: следи за языком, отвыкай от своего полублатного жаргона. Выходишь на совершенно новый круг общения, где встречают по одежке. А уж в министерстве тебя точно не поймут и потому дел с тобой иметь не будут.

 

За два дня до этого состоялся ещё один разговор.

 

В Анадыре в кабинете председателя городского исполкома уже битый час рассматривали вопрос о прекращении деятельности старательской артели «Энергия». Председатель артели Курехин имел на все собственное мнение, не скрывал его и потому не нравился партийным органам. Он также «не подмазывал» чиновников, поэтому категорически не нравился хозяйственным структурам власти. Ко всем своим грехам председатель «свято чтил уголовный кодекс» и следователи всех рангов не могли ни к чему прицепиться. После очередной реплики прокурора города «Не знаю я, за что отстранять Курехина» присутствовавший на совещании заведующий промышленным отделом горкома партии буквально взорвался: «А вам, …удакам, и знать ни хрена не надо, надо дело делать. Магадан сказал: «создать артель», — мы создали. Магадан сказал: «закрыть артель» — мы закроем. И плевать я хотел на то, совершил или нет Курехин преступление. Пишите постановление, я его согласую».

 

Самородок

 

Кирилл Клейменов возвращался в Сеймчан пешком. Кто же знал, что Серега — последний лох и с моторками, в общем-то, «на Вы». До поселка оставалось километров 15 вниз по реке, когда за кормой лодки исчез бурун. Мотор ревел, как оглашенный, а винт не вращался и лодку неспеша несло течением. Это Серега в третий раз зацепил о что-то винтом и сорвал шпонку, причем последнюю: в запасе было всего две, хотя даже умелые рыбаки кладут в ящик с инструментами горсть шпонок. Слава Богу, рыбалка была удачной, и в «Казанке» лежало килограммов 30 рыбы. А шпонка… Вот дойдет до поселка, положит их в карман штук десять, и с кем-нибудь на моторке обратно к Сереге. Всех-то дел часа на четыре. Кирилл так и шагал вдоль речки Сеймчан по каменистым россыпям, когда понял, что пора снимать штаны и садиться в «позу орла». Комары сегодня особо не донимали, и вполне можно было посидеть, поглазеть по сторонам.

 

Его внимание привлек тускло отсвечивающий желтизной бесформенный кусочек среди серой обкатанной водой гальки. Первое, что приходит на ум колымчанину: ЗОЛОТО. Кирилл работал дежурным электриком на подстанции, не имел к драгоценному металлу никакого отношения, тем не менее всем своим существом почувствовал, что перед ним самородок. Он подобрал камушек, покатал в ладонях, подышал на него, зачем-то попробовал на зуб. Читал об этом в книжках, но никогда не видел, чтобы так делали в натуре. Положил в пачку с сигаретами и пошагал дальше. Над судьбой этого кусочка металла размером с зажигалку Кирилл даже не размышлял. Закон требовал сдать самородок, и он это сделает, как только вернется домой с Серегой.

 

На окраине поселка Кирилл зашел к знакомому механику, отсыпал в ладонь с десяток шпонок и без проблем уговорил смотаться за Серегой-горемыкой. При этом четко решил для себя, что на моторке с ним больше никогда не поедет. Ремонт был не сложным и уже через 20 минут они шли вниз по течению к родному причалу. Пришвартовав лодку, Кирилл не утерпел и показал Сереге самородок.

— Ух ты! — вытаращил тот глаза. — Ну, ты даешь! И на сколько он потянет?

— А как думаешь?

— Ни хрена я не думаю. Я что, дело с ним имею? Но, скорей всего, не хило.

Кирилл покрутил головой, пожал плечами, задумался.

— Знаешь, Серега, оставлю я его себе на память. Пусть лежит, глаз радует.

— Ага, порадует. Как нарадует, так и загремишь под пампасы. И учти, что будет это намного быстрей, чем ты думаешь.

— А «под пампасы» — это как? — съехидничал Кирилл.

— А вот … (дальше последовала заковыристая фраза сплошь из непечатных слов)

— Во, умеешь, однако, уговаривать, — Кирилл глубоко вздохнул, задержал воздух в груди и медленно выпустил. — Все. Прям щас и отнесу. Даже домой заходить не буду. Ты уж без меня разгрузись.

— Рыбки тебе сколько отложить?

— Да штук десять и хватит. Буду мимо Михалыча проходить, скажу, что рыбка лишняя есть, он сыновей пришлет.

— Давай, топай. Только ты, земеля, учти: меня с тобой не было и видеть я ничего не видел. Да и не слышал от тебя ничего.  Я вот подумал: надо было его вообще там оставить. Ну, получишь сто рублей, а, может, даже двести. Но мороки будет… — Серега вновь мастерски выразился по поводу количества и качества мороки.

И тут он как в воду смотрел: два дня Кирилла мурыжили в пункте приема золота. Где нашел? Нарисуй. Опиши словами место. Как лежал самородок? Как ты его увидел? А можно ли было увидеть его стоя, а не сидя на корточках? Почему ты решил, что это золото? А раньше самородки встречал? А видеть их доводилось? Вопрос за вопросом, и без остановки все сначала.

 

Кирилл Клейменов, спокойный уравновешенный мужчина сорокового года рождения, русский, не участвовавший, не состоявший, ранее не привлекавшийся, беспартийный потихоньку зверел. Он начинал срываться, переходил на крик, стучал кулаком по собственной груди, заикался от негодования. Наконец, как посчитал Кирилл, все окончилось, потому что ему выплатили 25% от стоимости самородка, чуть меньше половины его месячного заработка. И оставили в покое. Святая простота!

 

Июль 1969. Магадан

 

Начальник следственного отдела прокуратуры Магаданской области старший советник юстиции Селиверстов Игорь Петрович с утра был не в духе. Жена достала его окончательно: опять «отстань, голова болит». Да сколько ж можно болеть этой раздолбанной голове? Таблетки, что ли бы, пила. Вот уже два года, устроившись в постели, он, изнемогая от желания, пытается приласкать ее. Изредка получается, и тогда дело идет по накатанному. Но чаще она, стерва, и погладить не дается. Что с бабой творится? То ли на самом деле болеет, то ли заменителя ему нашла? Да Бог с ней, с Катериной-то, только вот безотказная Светка в отпуске и не появится еще 2 месяца. Накопившиеся эмоции требовали выплеска наружу, и единственное, что хотелось сделать безотлагательно — это наорать на кого-нибудь.

 

Войдя кабинет, он распахнул настежь окно и с удовольствием вдохнул успокаивающий морской воздух, затем, устроившись в кресле, подвигал по столу письменный прибор, проверил наполненность авторучки чернилами, распечатал свежее бритвенное лезвие и подточил карандаши. Селиверстов любил особую форму заточки карандашей, поэтому никому не доверял эту сложнейшую операцию, тем более, во время нее душа накапливала равновесие. Кроме письменного прибора на столе расположились пресс-папье, вентилятор, пепельница и свежий номер газеты «Магаданская правда». Селиверстов дополнил натюрморт начатой пачкой сигарет «Тройка», закурил и развернул газету. Уже давно у него сложилась привычка начинать рабочий день с просмотра местной сплетницы. Порой там такое увидишь… Вот и сегодня чутье не подвело начальника следственного отдела. На третьем развороте статья, читать которую он и не подумал, но суть ухватил моментально: «электрик из Сеймчана сдал государству найденный самородок весом 32 грамма», и тут же портрет Клейменова. А через четверть часа подчиненные собрались у него на планерке, в конце которой начальник ткнул пальцем в портрет и задал вопрос: «А об этом кто и что знает?»

 

Выдержав театральную паузу, Селиверстов взорвался: «Раздолбаи, недоумки. Почему я узнаю о хищении из газеты, а не от вас, придурков? Думаете, если вас сослали в Магадан, то дальше ехать некуда? А в Мяунджу или Оротукан не хотите? Могу устроить, это в моей власти.  Ляпин, — он ткнул пальцем в одного из следователей, сидевших на планерке — разобраться и вечером доложить».

 

Спустив пар, Селиверстов остыл и собрался с мыслями: «Вот уж поистине раздолбаи. Надо Никитина из Сеймчана срочно вызвать сюда. А, впрочем, Ляпин разберется с этим. Толковый мужик. Интересно, за что же это его на край земли послали?»

«Саша, зайди», — вызвал он по телефонному коммутатору, стоящему по правую руку на тумбочке, своего помощника. В кабинет вошел молодой красавец, каких любят изображать на плакатах, с погонами юриста 2 класса на плечах, изобразил на лице готовность к исполнению любого приказа и тут же его получил:

— Собери материалы по Ляпину. Мне не нужны официальные, дай подоплеку того, что произошло в Краснодаре. Я хочу знать с какого переляку его перевели с пасмурного Юга в солнечный Магадан. И сколько камушков на самом деле нашел этот электрик?

— Какие, прошу прощения, камушки, Игорь Петрович?

— А.… ничего…  это я свое тут думаю. Давай, не тяни с Ляпиным.

— Слушаюсь, Игорь Петрович, сейчас в Ростов позвоню. Там друзья по университету есть, а до Краснодара от Ростова рукой подать. Наверняка слухи до них дошли.

— А до Магадана никакие слухи не дошли? — с ироничной улыбкой спросил Селиверстов.

Саша пожал плечами и неуверенно сказал:

— Простите, Игорь Петрович, сами учили, что любую информацию надо проверить. А так… Я, конечно, могу рассказать, что до нас доехало.

— Вот и ладушки. Меня устроит. Слушаю. Да садись ты.

— Ну, в общем, попал мужик ни за хр…, простите, Игорь Петрович, ни за что, — начал Саша, аккуратно пристроившись на стуле. — Подловил на взятке в пять тысяч чиновника из краевого управления. Все провел как по учебнику: меченые купюры, задержание, пятичасовой допрос с меняющимися следователями. Раскрутил по полной, выбил признание и завел уголовное дело. А чиновник этот оказался зятем второго секретаря Краснодарского крайкома партии. Ну и, сами понимаете, что одно дело закрыли за недоказанностью, а другое на Ляпина приказали завести. Но кому-то пришла в голову идея спрятать его здесь, и их прокурор позвонил нашему.

— Спасибо, Саша. Ты все сказал, больше не ищи. Свободен.

Причина ссылки Ляпина была понятна начальнику отдела как дважды два и, потерев ладонью макушку, он вслух произнес: «Наш человек, сработаемся».

 

 

Вставал впереди Магадан

 

Прощай, Черное море

 

Гена Ляпин родился, учился и женился в солнечном городе Сочи. Образование получил высшее экономическое в 1950-м году. Прекрасная успеваемость, тяга к общественной работе позволяли надеяться, что распределение будет хорошим и дальше Краснодара его не пошлют. На сдаче госэкзамена в комиссии сидел незнакомый элегантный мужчина, постоянно делающий какие-то пометки в своем блокноте. Перед объявлением о распределении молодых специалистов Ляпина вызвали в деканат, где его встретил тот самый незнакомец: «Еще раз здравствуйте, Геннадий. Я майор милиции, зам начальника Сочинского ОБХСС по кадрам, предлагаю Вам работать в нашем управлении». Это было что-то новое в наборе специалистов. Обычно заинтересованные организации давали заявку на молодежь, а учебные заведения по своему усмотрению формировали распределение выпускников. Видимо, качественный состав Сочинского ОБХСС оставлял желать лучшего, и они направили своего вербовщика за грамотными толковыми кадрами. До сего времени только госбезопасность набирала людей из студенческой среды самостоятельно.

 

Чем занимается Управление по борьбе с хищением социалистической собственности знал любой советский человек. А работа в этой конторе была такой же почетной, как и служба в МГБ. Ляпину тут-же вспомнился анекдот, показывающий, что народ ставит на одну ступень органы госбезопасности и борьбу с хищениями соцсобственности.

«Иностранец у русского спрашивает:

— А чем у вас МГБ занимается?

— Они занимаются людьми, не довольными советской властью.

— А что, у вас есть и довольные?

— Разумеется, есть. Но ими занимается ОБХСС».

Ляпин долго не думал. Через три месяца, окончив ускоренные курсы в высшей школе милиции, он получил лейтенантские погоны и начал работать следователем ОБХСС.

 

Как- то так получилось, что молодой следователь быстро вписался в коллектив, стал получать сложные дела и успешно с ними справляться. За одно из них он уже через год получил звание старшего лейтенанта. Взяточничество — одно из самых распространенных экономических преступлений, и Ляпин довел до суда двух высокопоставленных сочинских работников. В шестьдесят четвертом он раскрыл группу цеховиков, занимавшихся подпольным производством алкоголя, и стал капитаном.

 

В 1966 году капитана милиции Ляпина заметили вверху и перевели в Краснодарское краевое управление БХСС, присвоили звание майора, выделили двухкомнатную квартиру на него с женой и двумя дочерями. Успешность сыграла с Ляпиным злую шутку. У него все получалось, и он никогда не был осторожен, а потому и споткнулся на ровном месте. Поступило заявление о вымогательстве взятки чиновником краевого управления госимуществом, который запросил пять тысяч рублей, и Ляпин, обладавший отличным чутьем, сделал стойку. Чиновником все было сработано грубо, как будто он ничего не боялся, и Ляпин возбудил уголовное дело, за сутки все закончил и передал материалы в суд. А чиновник-то оказался родственником второго секретаря крайкома партии. Что тут началось!!! Крики, вопли, ругань. Звезды на погонах милиционеров всех рангов начали вибрировать: вот-вот упадут. Нужен был стрелочник, и им назначили майора Ляпина.

 

За три дня разборок внутри Геннадия все застыло. В голове была пустота. Заторможенность проявлялась и ночью, не давая ему уснуть. Ляпин впервые столкнулся с неприкасаемыми, и в его мозгах шла переоценка ценностей. До этого случая он твердо верил в постулат, что перед Законом все равны. Об этом писали, говорили, снимали кино. А оказалось, что очень просто можно обелить взяточника и обвинить не согрешившего. Почему не забили в набат средства массовой информации? Где они, эти журналисты самой правдивой в мире газеты с названием «Правда»? Наконец, его вызвал начальник управления:

— Присаживайся, Геннадий Сергеевич, — начальник достал из сейфа начатую бутылку армянского коньяка, налил в две пузатые рюмки, одну подвинул Геннадию. — Давай, чтобы разговор смягчить.

— Так все плохо? — спросил Ляпин, отхлебывая малюсенькими глотками коньяк.

— А хорошо пьешь, умело, — с одобрением заметил начальник.

— Так я ж вырос на Кавказском побережье.

— Ну, слушай. Дана команда завести на тебя уголовное дело, то есть око за око. Как сказал большой начальник: пусть на собственной шкуре испытает, каково быть несправедливо обвиненным.

— Это как же несправедливо-то, Николай Фомич? — Чуть не перешел на крик Ляпин. — Очень даже справедливо. Было вымогательство! Было! — Он стукнул ладонью по столу. — И взятка была. Его сажать надо.

— Сажать собираются тебя. И, поверь мне, посадят.

— Да меня-то за что? — Ляпин с трудом сдерживался — Я что не так сделал?

— А ты знаешь, в чем наша сила? Нам покажи обвиняемого, и мы подберем ему преступление. Грубо, но правда.

— И что дальше?

— А дальше прокурор переговорил о тебе со своим другом, и ты едешь в Магадан старшим следователем областной прокуратуры. И хрен кто найдет тебя там. Поработай на Севере года два-три, за это время, глядишь, или шах, или ишак, кто-нибудь да сдохнет. Прорвемся, одним словом. А прямо сейчас пиши мне рапорт на увольнение и марш в кадры за трудовой книжкой.

 

В кадрах его ошарашили сообщением, что на его трудовую книжку наложен арест: «Вы же понимаете, товарищ майор, что если Вы под следствием, то …». Не дослушав, Ляпин забрал заявление и поднялся на второй этаж к генералу. Такое багровое лицо начальника Ляпин видел впервые за службу. Генерал нажал кнопку переговорного устройства и в ответ на раздавшийся в динамике голос, выдал трехэтажный мат. Через пару-тройку минут в кабинет генерала влетел начальник отдела кадров, сунул в руки Ляпину трудовую, раскрыл перед ним журнал, где попросил расписаться в получении, потом вытянулся по стойке смирно:

— Извините, товарищ генерал-лейтенант, больше не повторится.

— Это само-собой. А ты сейчас будешь проходить мимо бухгалтерии, так передай, чтобы расчет сделали не-мед-лен-но и деньги выдали сегодня же. А то там раздолбаи не лучше тебя, без погоняла задницу от стула не оторвут.

 

От генерала Ляпин прогулялся в соседний гастроном, разжился там картонной коробкой из-под печенья «Привет» и, вернувшись в отдел, начал собирать в коробку личные вещи. «Гена, — подошла к нему Зинаида, — это правда?» Ляпин кивнул в ответ. Через час та же Зинаида опять подошла: «Гена, тут ребята сбросились тебе на подарок и поручили мне купить. А я что подумала: тебе ведь отвальную делать надо, так давай на эти деньги купим выпивку и закуску. Ведь хорошо будет?»

Неожиданно в груди Ляпина разлилось тепло, он улыбнулся: «Конечно, Зина. В твоей головке как всегда умные мысли возникают. С тобой в паре очень легко было работать». Зинаида часто заморгала, из уголков глаз по щекам протянулись две черных полоски. Помотав головой из стороны в сторону, она резко развернулась и почти бегом выскочила из комнаты.

 

Отвальная прошла отлично. В самой большой из комнат отдела сдвинули столы, выставили салаты, купленные в кулинарии, докторскую колбасу и окорок «Воронежский», шпроты и скумбрию горячего копчения. Верхом прощального ужина были только что сваренные из полуфабрикатов пельмени, купленные Зинаидой в лучшей пельменной города. Водка была в избытке, хотя такое в принципе невозможно. В трехлитровую банку в центре стола поместили шикарный букет, врученный ему Зинаидой. Первое слово, как и положено, сказал начальник управления. Отметив, что Ляпин увольняется по семейным обстоятельствам, что, когда ему наскучит жизнь без ежедневной борьбы за сохранность социалистической собственности, то его с удовольствием примут обратно, он, выпив рюмку, пожелал всем хорошо проводить одного из лучших в их коллективе и ушел.

 

Затем говорил каждый присутствовавший. Ляпин растрогался: глотал слезы, сморкался, пытался что-то ответить, но в горле стоял ком. А, главное, он верил, что все говорили искренне. Зачем же врать человеку, если знаешь, что больше с ним не встретишься. Первой, сославшись на сурового мужа, встала из-за стола Зинаида и попросила Геннадия выйти с ней в коридор «на пару ласковых». Тут случилось самое неожиданное: Зинаида, которую он вообще не воспринимал иначе, чем сослуживицу, обняла его за шею, подтянулась, повиснув на нем, и крепким поцелуем впилась ему в губы. Ляпин мигом протрезвел, сделал попытку обласкать ее, но Зинаида отстранилась, всхлипнула и ушла.

 

Расходились уже около двадцати двух часов. Раздухаренный Зинаидой Ляпин попытался расцеловаться еще с двумя отдельскими женщинами, но обе увернулись и от объятий, и от поцелуя. К концу вечера водка и впрямь закончилась, а Зинины губы он ощущал на своих еще почти месяц.

 

Сборы в дорогу

 

Южанина, все жизнь прожившего и проработавшего в курортной зоне, пугал Север. Он попытался собрать информацию, но в его окружении оказалось, что про Норильск знают больше, чем про Магадан, и это очень его удивило. Так, выложили разрозненные сведения, слухи. Кто-то советовал купить парочку масляных радиаторов, потому что там перебои с отоплением во время сильных морозов. Кто-то предлагал захватить пару сотен лимонов и есть по одному каждый день, иначе он помрет от цинги. К сожалению, советы давались на чистом глазу, люди верили в то, о чем говорили. Вспоминали «Северное безмолвие» Джека Лондона. С утра он смотался в кассу и купил билет с пересадкой в Москве. Почему-то из Норильска в Сочи прямой летает, а вот магаданцы не додумались до такого. Хотя можно было через Хабаровск, но кто знает, как быстрее. Вернувшись, сообщил жене, что вылетает послезавтра и попросил купить все необходимое.

— Гена, а Магадан — где это?

— На краю света, Оленька. На краю. Более точного адреса не знаю, — Ляпин погладил жену по голове. — Посмотри в атласе.

— Ничего себе! Смотри, — Ольга протянула мужу атлас, — на северном побережье Охотского моря. На одной широте с Ленинградом. 8 часов разница во времени. Да?

— Почти как Крым, — пропустив все остальные характеристики, отозвался Ляпин, — он тоже на северном побережье моря.

— Не дуркуй, Гена, я боюсь. Ты в курсе, что туда бандитов ссылали? Вот, смотри, Колыма-то тут, рядышком. Там и людей-то нормальных кот наплакал. Да? Ты хоть что-то знаешь о Магадане?

 

Геннадий снял со стены гитару, провел пару раз по струнам, и запел:

 

«Я помню тот Ванинский порт

И вид парохода угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные мрачные трюмы.

На море спускался туман,

Ревела стихия морская,

Вставал впереди Магадан —

Столица колымского края.

Не песня, а жалобный крик

Из каждой груди вырывался.

Прощай навсегда, материк,

Хрипел пароход, надрывался.

От качки стонали зэка,

Обнявшись, как родные братья,

И только порой с языка

Срывались глухие проклятья.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудной планетой.

По трапу сойдешь ты туда,

Оттуда возврата уж нету.

Пятьсот километров тайга,

Там водятся дикие звери.

Машины не ходят туда,

Бредут, спотыкаясь, олени.

Я знаю, меня ты не ждешь

И писем моих не читаешь.

Встречать ты меня не придешь,

А если придешь — не узнаешь».

 

— Ну, что ты, Оля, перестань, — на последнем куплете Ольга разревелась, — прости меня. Просто это все, что я знаю о Магадане. И вообще не волнуйся, я поеду туда один, ты остаешься с девочками. И не надо трагизма, живут же там люди. А я к тому же еще и милиционер.

— Ты не милиционер, не милиционер, ты даже стрелять не умеешь, — чуть не в истерике прокричала Ольга. — Любой бандит стреляет лучше тебя

— Это с чего ты взяла? Кто сказал такое? — искренне возмутился Геннадий.

— Да ты и сказал. Я видела, как ты переживал каждый раз, когда зачет по стрельбе объявляли, — Ольга вдруг улыбнулась.

— Оленька, я занимаюсь экономическими преступлениями, а наш контингент — мирные, хорошо образованные, интеллигентные люди. Их от вида крови блевать тянет. Мне вообще пистолет не нужен. За всю службу я один раз его вынул, чтобы показать хулиганам, так они вмиг хулиганить перестали, — Геннадий обрадовался, что тема перескочила с Магадана на другие проблемы, — и все, Оленька, и все. А хулиганы — они везде одинаковые, не бойся за меня.

В квартире наступила тишина. Детей на лето отправили в Сочи к родителям Ольги и сами мотались туда почти каждый выходной. Сегодня была среда.

 

Через пару часов Ольга возобновила разговор:

— Гена, представляешь, что я узнала про Магадан? Там 9 месяцев зима. Там холода жуткие. Туда дороги нет, а зимой море замерзает. Там людей живет мало, тысяч 80 жителей. Это же очень мало, да? И все ищут какие-то ископаемые, говорят, что полезные. Да? А что полезного может быть в ископаемых?

— Ну, ты даешь, — расхохотался Геннадий. — Самое первое полезное ископаемое, которое там добывают — это золото. А еще кучу редких металлов, посмотри в энциклопедии, что именно.

— Что? В Магадане золото?

— Ну, скорее всего не в самом Магадане, а вокруг него. Колыма — это золотоносные края.

— Гена, я с тобой поеду, да? — неожиданно твердо сказала Ольга и гордо вскинула свою аккуратную головку.

 

Ляпин совершенно правильно оценивал это Ольгино «Да?». Говоря так, она ни в коей мере не спрашивала, она таким образом утверждала. Он почувствовал Ольгину решимость и продолжил:

— Глупая, да этого золота мы с тобой и не увидим никогда.

Жена в обиде поджала губы:

— Меня ископаемое золото не интересует, я его предпочитаю иметь в виде готовых украшений. Меня ты интересуешь, и я хочу быть рядом с тобой. Да? Девочки поучатся в Сочи.

— Оля, давай сегодня не будем об этом. Еду я один. Там осмотрюсь, отпишу тебе что да как, а потом уже посмотрим. Ведь надо и с жильем определиться, и тебе работу подобрать. И тут ты понаблюдай за обстановкой: вдруг что произойдет такое, что я смогу вернуться?

Последний аргумент Ольгу убедил, и она, вздохнув, кивнула головой, потом попросила не брать с собой гитару. «Тебя после первой же песни зацелуют, а я хочу быть единственной, кто это делает. Вернешься — наиграешься»

 

Становление

 

«Вставал впереди Магадан, столица колымского края. Вставал впереди Магадан, столица колымского края. Вставал…», — эти слова вот уже минут пять безостановочно крутились в голове Ляпина. Зазвучали они, как только на передней панели загорелась надпись «Не курить. Пристегнуть ремни». В иллюминаторе сквозь легкие перистые облака ясно были видны седые не то от инея, не то от июльского снега сопки. Конечно, это были не снеговые шапки, как на Кавказе, а белая пороша в скалистых складках. «Ничего себе начало! Разгар лета со снегом», — мелькнуло в голове Ляпина и он остро почувствовал, что начинается чужой негостеприимный мир.

 

Горы, или горки, сверху не разобрать, неожиданно кончились и под крылом поплыла тундра. Чахлые редкие деревца, огромные проплешины болотного цвета, и полное отсутствие признаков жизни и деятельности человека. Пересекли две извилистых реки, поймы которых почему-то были белыми. То, что именно эта неестественная белизна и была признаком человеческой деятельности, Ляпин еще не знал. Разработка россыпных месторождений уродует природу, золотодобытчики оставляют после себя в поймах раздробленный перемытый грунт, кристальной чистоты вода уносит с собой песок, который заиливает реку. Ляпин был в курсе природоохранной политики страны, но то, что она не распространялась на добычу золота, узнал гораздо позже.

 

Ляпин непроизвольно крутил в голове слова песни и ожидал «вставания на пути» Магадана. Но земля становилась все ближе, а не было видно ни одного домика, не то, что улицы. «Наш самолет произвел посадку в аэропорту Сокол. Температура за бортом плюс 12 градусов».

— А где Магадан? — поинтересовался Ляпин у проснувшегося соседа.

— 56 километров на юг по Колымскому тракту.

Пейзаж за окном автобуса навевал непроходимую тоску, начавшуюся еще в самолете. Между сопок извивалась довольно узкая, отсыпанная гравием дорога, знаменитый Колымский тракт. Переведенные на местное время часы показывали 23-48, но за окном автобуса царил полумрак. Наступил период белых ночей.

В самом городе резануло по глазам полное отсутствие зелени на улицах. Коробки домов — и асфальт между ними. После сочинских аллей и цветников в груди что-то противно скрипело, звало обратно в южные широты.

 

Встретили Ляпина хорошо. Он быстро понял, что Север вообще богат на хороших людей: плохие тут, скорее всего, не выживают. Очень уж условия для проживания жесткие. По договоренности его сразу оформили старшим следователем прокуратуры, но начальник отдела сказал при этом: «Ты, бляха-муха, еще пацан в нашей работе. Но пацан грамотный, поэтому даю тебе месяц, чтобы в дополнение к знакомым экономическим преступлениям освоил политические и в некоторой части уголовные». С политическими он справился быстро, а вот уголовные требовали особых знаний и навыков, которых у него не хватало. Но дельцов, посвятивших себя обогащению за счет государства, в Магаданской области было предостаточно, а вот политических преступников был явный недобор. По всей видимости, их успели исправить, и они вели себя тихо, не высовывались и ничего противозаконного не организовывали. Так что загрузка по линии хапуг у него была по полной программе, а с убийствами и грабежами он дела не имел.

 

Через месяц Ляпин в следствие погрузился с головой. Он любил свою работу, считал ее крайне важной для общества, в котором жил. Свято соблюдал все статьи Основ уголовного судопроизводства СССР, в частности, статья 2 этих Основ предписывала так проводить раскрытие преступлений, чтобы каждый, совершивший его был справедливо наказан, а невиновный не понес наказания и не был бы осужден. Еще школьником он зачитывался «Записками следователя» Льва Шейнина, а будучи студентом выписал в тетрадку памятку следователю.

«Ты — следователь. Государство доверило тебе ответственный участок судебно-прокурорской работы. Ты призван для борьбы с преступностью. Ты первый сталкиваешься с преступлением. Ты первый должен атаковать преступника. От тебя, от твоего умения, энергии, быстроты, настойчивости, инициативы зависит многое. Ты — следователь. Завтра в твоё производство может поступить дело, которое доставит тебе много хлопот. Ты будешь проверять одну версию за другой, и ты наконец можешь устать. Дело тебе надоест. Тебе покажется, что раскрыть его нельзя, что ты уже исчерпал все свои силы, все догадки, все возможности. Тебе захочется в бессилии опустить руки и сдать это дело в архив.

Преодолей усталость, не опускай рук, не складывай оружия. Ты не имеешь на это права, потому что ты — следователь, ты поставлен на передний край, откуда не отступают».

 

Автором памятки был тот же Лев Шейнин, начальник следственного отдела Прокуратуры СССР.

 

Но вот очень огорчало, что письма от Оли приходили все реже. Да и писать она стала совершенно о другом. Больше о детях, о родителях, о погоде, и почти ничего о том, как она скучает без него и ждет встречи. Ляпин мучался и ждал лета, когда через 11 месяцев после начала работы в Магадане получит право на свой первый отпуск. Как-то так получилось, что незаметно для себя он стал ждать первого отпуска, имея в виду, что за ним последуют и второй, и третий, и так далее. Мысль о возвращении незаметно покинула его.

Но в конце января 1969 года надежду Ляпина на скорую встречу с Ольгой разбил начальник отдела Селиверстов, поставив его в графике отпусков вместо ожидаемого июня на ноябрь: «Геннадий Сергеевич, тут очередь на отдых летом. Поедешь в ноябре, когда на Черном море жара схлынет, насладишься. Ребята сказали, что ты плохо относишься к теплой водке и потным женщинам. Это правда?».

 

«Чуть» не считается

 

Ольга влюбилась. Она боялась этого чувства, бежала от него, но ничего не могла с собой поделать.

Узнав от Геннадия, что ждать его раньше ноября нечего, она летом по бесплатной путевке отправилась на заводскую базу отдыха в Лазаревском. Работала Ольга бактериологом на молокозаводе, заведовала лабораторией и в ее подчинении даже была одна лаборантка. С путевками была большая проблема, но статус заведующей открывал ей доступ к некоторым льготам, доступным начальникам цехов и отделов. Путевка была семейная, в домик с тремя койками, и Ольга поехала с дочками.

Девочки с удовольствием играли друг с дружкой, посещали все организованные мероприятия и совершенно не мешали Ольге. А она облюбовала себе местечко под зонтом на пляже и читала книгу, думала о жизни, мечтала о поездке в Болгарию. Спустя некоторое время она обратила внимание, что неподалеку от нее регулярно пристраивается мужчина лет так сорока, то есть на пару лет старше нее.

 

Красавицей Ольгу не назовешь, но и в обаянии не откажешь. Светлые волосы с золотистым отливом обрамляли аккуратное овальное лицо. Несколько прядей спадало на лоб до самых бровей. На бледном лице ярко горели карие глаза, обрамленные опять же светлыми, почти незаметными ресницами. Ее улыбка сводила с ума. Ровный ряд белоснежных зубов притягивал не только мужские взгляды. Косметикой Ольга пользоваться просто не умела. Из всего доступного она покупала только губную помаду. Уникальной была ее фигура. Узкие плечи, плоский живот и широкие бедра делали ее похожей на гитару и вызывали желание потрогать.

На пляже на всю эту красоту беззастенчиво пялился незнакомец. Незнакомцем он был, судя по всему, лишь для нее. С ним здоровались и мужчины, и женщины, подсаживались к нему, куда-то уходили вместе с ним, как Ольга полагала, в соседнюю «шайбу», пропустить стаканчик вина с чарующим названием «Черные глаза». У нее тоже были знакомые на пляже, к ней тоже подсаживались. Один из них и представил Ольге созерцателя ее прелестей: — «Знакомься, Оля. Зам главного технолога Артеменко Юрий Андреевич». Ольга часто видела его фамилию на различных документах, а вживую встретила впервые.

 

Юрий оказался хорошим собеседником: поддерживал разговоры практически на любые темы, удачно шутил и избегал фраз, которые могли случайно обидеть. Ольга с удовольствием проводила с ним время на пляже, не считая это флиртом.

Но через неделю после возвращения с базы отдыха Юрий зашел к ней в лабораторию. Помощница работала до 15 часов и к его приходу уже ушла домой. Ольга тоже заканчивала в 15, но имела привычку задерживаться. Недолго поболтав с нею, Юрий в следующий раз пришел уже с явным намерением плотских утех. С этого дня, войдя в лабораторию, он закрывал задвижку на двери, садился на стул рядом с Ольгой и в процессе разговора поглаживал ей спину и бедро. Ольга не сопротивлялась. «Ничего страшного. Здесь пусть гладит. Приятно. А дальше «кирпич», въезда нет», — умиротворенно думала женщина. Гена к тому времени уже целый год был в Магадане и ей катастрофически не хватало мужской ласки.

 

В один из дней, когда она провожала Юрия до двери, тот обнял Ольгу, прижал к себе так, что у нее перехватило дыхание. Ольга не торопилась освободиться. Она разрешила поцеловать себя, и вдруг непроизвольно ответила на поцелуй. Губы ее стали податливы, голова закружилась, сердце колотилось в грудную клетку и казалось, что оно бьет прямо по Юрию. Постепенно разгоралось желание. Ольга испугалась самое себя, отстранила Юрия, но его руки остались на ней. Более того, одна из них переместилась на грудь.

— Юра, я замужем. Я люблю мужа и ни разу не была в объятиях другого мужчины. Да? — Она почувствовала, что говорит не то, и Юрий немедленно отреагировал.

— Так это никогда не поздно сделать. Оленька, я же не предлагаю тебе бросить мужа и выйти за меня, а все остальное — е-рун-да. Нам с тобой это нравится, значит, надо это делать.

— Юрий, прекрати, иначе я просто перестану пускать тебя.

 

А ночью Ольга металась по постели в поисках удобного положения. Как ни повернется, а тело настойчиво напоминает ей руки Юрия, его крепкое объятие. Ночная рубашка стала мокрой от пота, а внизу живота возникла пульсация, доводящая до безумия. Соски затвердели и стали проситься наружу. Ольга сбросила ночную рубашку, погладила груди и по животу прошла судорога, которая спустилась далеко вниз, обжигая нестерпимым огнем. Ольга протянула к огню руку и через несколько мгновений вознеслась в блаженную высь, торжествующе крича и выгибаясь дугой.

 

С утра на работе все валилось из рук, голова отказывалась воспринимать окружающую действительность, Ольга изнывала в ожидании Юрия, она жаждала его рук. С этого дня они уже не стояли около двери, а обнимались сразу, как только он садился рядом, а его правая рука освобождала Ольгину грудь от одежды, и она, притянув к груди его голову, просила: — «Целуй. Целуй. Только в самый кончик, пожалуйста». На большее Юрий не претендовал.

 

Зам главного технолога — человек занятой, и в баклабораторию забегал не более, чем на полчаса. Он никогда не смотрел на часы, но что-то внутри него срабатывало, и Юрий, попрощавшись, уходил. Оставшись одна, Ольга мысленно продолжала прерванное свидание, и однажды, перешагнув черту дозволенности, после окончания рабочего дня пришла в кабинет с табличкой «Артеменко Ю.А.». Сегодня она пойдет до конца в своем желании. Рубикон перейден. Но Юрий не вышел из-за стола к ней навстречу, ошарашив фразой: «Оленька, прости. Мы, однако, на работе, и поэтому сначала звонить надо. Через — он посмотрел на часы — 8 минут я ухожу к директору на планерку. Иди, — Юрий протянул к ней руки, — поцеловать успею».

 

Она не помнила, как добралась до дома. Ее душила обида. Ее опозорили, не ответив на откровенное предложение. В постели она всю ночь проплакала, а утром решила: «Черт побери, я же чуть не изменила мужу. Все. Больше не могу быть одна. Еду в Магадан».

 

Знакомство Ляпина с золотом

 

Ляпин никак не решался начать допрос Клейменова. Он не был внутренне готов, поскольку вообще не представал себе: в чем же проблема, за что надо наказывать этого электрика? Ну, нашел человек кусочек золота и сдал его государству. Все, как положено. А дальше зачем тягать его? А, главное, если он утаил еще один камешек, то куда он его денет? Ведь в нашей стране практически невозможно человеку со стороны найти сбыт самородному золоту. У чужого скупщик не то что не возьмет, он просто тут же сдаст продавца милиции. Но дисциплинированность брала верх, и Ляпин решил начать с изучения «золотых» вопросов. В областной библиотеке он, пользуясь своим удостоверением, получил доступ к материалам не для общего пользования, откуда почерпнул много любопытного, заставившего глубоко задуматься.

 

В 1897 году, когда Россия сумела перейти на золотомонетный стандарт и выпустила свои первые золотые монеты, запас золота в кладовых Гохрана составлял 1684 тонны. К пресловутому тринадцатому году этот запас увеличили на 300 тонн. А вот в 1917 году запас металла снизился до 1100 тонн. Война — дело затратное, если сам воюешь, и прибыльное, если, как Америка, помогаешь воевать другим. Но это еще цветочки. Следующая цифра поразила Ляпина. В 1928 году запас золота составлял 150 тонн. Надо же, как разбазарили. И пропала бы страна, сожрали бы ее, но к этому времени открыли Колымские россыпные месторождения. Добыча золота требует финансовых вложений, а прибыль не превышает 15%, но Сталин дает команду наладить добычу золота за счет привлечения врагов народа к исправительным работам на благо страны. Заинтересованные лица посчитали количество требующихся врагов народа с учетом естественных потерь и спустили в регионы план по их этапированию в Магадан.

 

Результат не заставил себя ждать, и перед Второй Мировой войной в казне лежало 2800 тонн. Этот золотой запас позволил стране оправиться после военной разрухи и восстановить в довольно короткие сроки хозяйство.

(От автора справка: после Хрущева осталось 1600 тн, после Брежнева 437, после Андропова и Черненко — добавилось 300 тн)

 

Но это было несколько не то, что хотелось узнать Ляпину. И, взяв две бутылки «Старки», он направился к «Сыщику», как с чьей-то легкой руки все окружение называло начальника Магаданского уголовного розыска. Зубков Виктор Павлович, «Сыщик», родился в Сусумане и Магаданскую область покинул всего однажды, на 5 лет. Окончил Новосибирский университет и вернулся. Вот «Сыщик»-то и расскажет все Ляпину.

 

Два пузыря на двух тренированных мужиков — нормальная доза. С ног не свалила, но половину рассказанного Ляпин напрочь забыл. Осталось общее впечатление того, что вечер прошел великолепно. «Сыщик» самолично отвез его в японском джипе с правым рулем до дома, где они еще выпили, но уже не до конца, бутылку «Экстры». Давно уже Ляпин не гулял так. А, приняв поутру рюмку для поправки здоровья, он тупо уставился в бланк телеграммы, которую принесли вчера во время беседы с «Сыщиком»: «Шли вызов зпт больше без тебя не могу зпт семья рушится тчк Оля».

«Как я пошлю вызов, если сегодня суббота? — Ляпин в задумчивости сел, почесал затылок, налил остатки водки в стакан, выпил и повеселел, — Так в понедельник и пошлю! А что там с золотом?»

Потихоньку память кое-что ему вернула.

 

Условно самородком считается любой кусочек золота весом более 1 грамма. В россыпных месторождениях встречаются часто. Все золото в СССР принадлежит государству, и каждый обязан сдать найденное золото по установленным расценкам. Они, кстати, невысокие. Чтобы хоть чуть заработать сдать надо не менее килограмма.

 

Добычу золота необходимо оформить разрешением государства, иначе она будет считаться уголовным преступлением. Но частники организуются в небольшие бригады и улетают к черту на куличики. Найти их тяжело, если стукачи не подскажут местечко. Самородное золото ценится высоко и продать его можно дорого, но надо быть хорошо подготовленным продавцом. Воруют ли золото на легальных приисках? Воруют, и еще как! Их ловят, а вот всех или не всех — да кто-ж его знает.

 

Отрабатывая задание, Ляпин 4 дня терзал Кирилла Клейменова своими вопросами. Он уже сам запутывался в словах, удивлялся истерикам Клейменова, но продолжал, продолжал…Не замечая, Ляпин начинал потихоньку верить в то, что электрик утаил часть найденного. Ведь куда проще: нашел три кусочка, один сдал, получил причитающуюся премию, остальные продал скупщикам и легализовал деньги. Красота! Прав Игорь Петрович, надо электрика потрясти хорошенько.

 

Наконец, Ляпин посчитал свою миссию исполненной до конца, объявил Клейменову, что тот может больше не приходить на допрос и вздохнул с облегчением. Но ему было невдомек, что с Клейменова началась его эпопея охоты на золотопромышленников-расхитителей, а с этой охотой и все неприятности в его дальнейшей жизни.

Рождение старательской артели «Заря»

 

Первое собрание

Я нервно ходил из угла в угол, натыкаясь на все предметы, поставленные в моей небольшой комнате общежития. На столе лежала тетрадка с надписью от руки: «Деловые заметки, Кербиев В.С., председатель артели «Заря». Начата 1 января 1969 года». Под обложкой разлинованные страницы, к которым еще не прикасалась авторучка. Прежде, чем написать текст, надо его через голову пропустить. Именно этим я сейчас и занимался. Но от волнения мысли не желали собираться в кучу, нужные слова не находились, мерзли зубы и горело в груди. Такого дурдома со мной еще не случалось. Да, но и тронную речь я еще ни разу в жизни не произносил. Сегодня я проводил первое общее организационное собрание старательской артели «Заря», которую с большими потугами зарегистрировал и получил под нее полигон в пойме Коркодона, 400 километров на север от Сеймчана, в котором сейчас и находилась моя артель.

 

Я внимательно посмотрел в окно, будто за толстым слоем льда на стекле можно было что-нибудь увидеть, подышал на него, потер пальцем, пытаясь растопить во льду маленькую дырочку, бросил это занятие, покачал головой и, одевшись, вышел на улицу. Дыхание моментально перехватило. Я прикрыл меховой рукавицей нос, и вымороженный до сорока двух градусов воздух стал более пригодным для дыхания. Подышав на морозе с четверть часа, я вернулся в свою комнату, скинул тулуп и унты, улегся на кровать, взял в руки зачитанную до дыр книгу Н.Смелякова «Деловая Америка (записки инженера)». Вот уже три года читаю ее, как «Отче наш», исчеркал заметками все поля, форзацы и обложку, уверовал в возможность внедрения их принципов организации производства в условиях старательских артелей, работающих на хозрасчете. Это была идефикс, то есть всецело увлекшая, захватившая меня идея. И, наконец, сложилась ситуация, в которой идею можно воплотить в реальность. Усталость взяла свое, и незаметно для себя я уснул. Приснилась мама. В спящем мозгу картинки менялись одна на другую: мама ругает, мама лечит, мама учит, мама ласкает, мама радуется вместе со мной. В горле защипало, я проснулся и, сделав лежа несколько упражнений, одним движением выбросил свое тело из кровати в вертикальное положение. В конце концов, с этого года я председатель старательской артели, а это вам не хухры-мухры. Надо соответствовать.

 

Собрание я с треском провалил. Пока я рассказывал о месторождении, которое горнопромышленный комбинат выделил нам в разработку, о необходимости прокладывать зимнюю дорогу для заброса на месторождение техники, инвентаря и житейского скарба, в зале стояла полная тишина. Первый, несмело заданный вопрос прозвучал, когда я внес предложение 15 процентов планируемой прибыли пустить на бытовые нужды старателей: «А не жирно будет?»

Я ожидал возражений и, казалось, был готов к ним, но по телу пробежал озноб, ногам в собачьих унтах стало холодно. Улучшение бытовых условий старателей стояло у меня под номером один в перечне мероприятий по повышению эффективности производства.

Я поперхнулся, посмотрел на лица сидящих и спросил: «Кто еще так считает?». Поднялось две руки, через пару мгновений медленно стали тянуться вверх еще, еще, еще. Наконец, треть зала согласилась с тем, что «будет жирно».

 

«За слова — я сделал небольшую паузу, понял, что поймал кайф, и заговорил. Не как Фидель Кастро, но тоже пламенно, — отвечаю. Вы че, мужики, нюх потеряли? Сами же так жили: мокрые робы к утру не просыхают, в палатках сыро и холодно, негде не то, что постричься, побриться сложно. Кормежка паршивая. И при этом адова работа в холодной воде. Что, забыли? Или, может, кому так жить нравится? Так это вы дверью ошиблись. Мужики, у меня особо копейки тоже нету, и я пришел сюда заработать ее. Я хочу хорошо жить, ни в чем не нуждаться, покупать то, что хочу, а не то, на что хватает монет. И я знаю как это сделать. Но вы подумайте о себе. Ведь мой заработок напрямую зависит от вашего. Значит, чем больше заработаю я, тем больше заработаете вы. — я понял, что сморозил глупость, но народ уже слушал и я продолжил — Ошибся, мужики, в натуре. Конечно же, зарабатываете вы, а я только организовываю ваш труд и получаю за это свой пай. И это я заинтересован, чтобы каждый заработал как можно больше. Вот такая арифметика. А сытый и отдохнувший старатель — вот путь к высоким заработкам».

 

Я вошел в раж: ходил по сцене, размахивал руками и говорил, говорил. Когда же глянул на висящие на противоположной стене часы, то с удивлением обнаружил, что говорю об этих процентах более десяти минут.

«Хватит, мужики. Давайте голосовать. Кто за то, чтобы 15% заложить в статью расходов на бытовые нужды?». Считать не стали, потому что явное большинство подняло руки «за».  А вот с отчислением 20% на развитие предприятия народ так и не согласился.

«Мужики, наш «Сталинец» — это вчерашний день. Еще сезон мы на нем протянем, но нам нужен хотя бы Т-150. А нормальные люди уже «Катерпиллеры» эксплуатируют. Промприборы на ладан дышат. Механики поработают над ними, но нужна замена крупных узлов. Для комбината мы новички, они не знают нас и хорошее оборудование ни в жизнь не дадут. Надо выкручиваться. Мужики, на полигоне запас золота на пять лет разработки нашей артелью. Давайте думать о том, с чем будем работать в следующем году». Но тут вмертвую встали те, кто работал с Курехиным. Люди не поверили в то, что у артели есть перспективы. На развитие не было выделено ни рубля.

 

Это не проблема

 

Взяв две бутылки коньяка, я отправился к Долгову. Владимир Иванович Долгов возглавлял горнопромышленный комбинат и фактически являлся моим работодателем. Нет, он ни в коем случае не был начальником артельщиков, между нами устанавливались необычные для СССР производственные отношения, требующие пояснения.

 

Комбинат имел подробную геологическую карту на зону своей компетенции, где обозначались месторождения золота с указанием содержания драгоценного металла на кубометр породы. Комбинат по этим картам планировал собственную разработку и бесперспективные месторождения с нулевой прибылью отдавал артельщикам. Цену за сданный грамм золота устанавливал для артельщиков комбинат, и была эта цена гораздо ниже, чем для собственных бригад.  Но и при этих условиях артели умудрялись и золота намыть, и кошельки наполнить.

Комбинат, как и положено в СССР, имел план по добыче золота, при этом металл, добытый старателями, включался в выполнение плана комбинатом. Никому другому сдать намытое золото артель не имела права.

Для организации работ требовались денежные вложения, но у артели таких средств не было, поэтому комбинат давал артельщикам заем. Возвращался заем золотом. Бухгалтерия комбината пересчитывала золото в рубли, вычитала сумму заема и остаток выплачивала артели. Помимо заема артель брала у комбината в аренду оборудование и технику.

 

Сегодня я шел к Долгову оформлять первый заем на прокладку зимней трассы к выделенному им месторождению и доставку по этой трассе оборудования.

Мы хорошо познакомились в процессе организации артели, друзьями не стали: разница в возрасте была существенной, но относились друг к другу с уважением. Да Долгов иначе относится к старателям просто не мог потому, что 60% плана давали комбинату именно старатели, как ни странно это звучит.

Экономист я был не ахти какой, всему, что я знал, меня научил Курехин, поэтому не все понимал. Долгов — умный, опытный горняк, отличный руководитель. Почему у него такие большие расходы на добытый грамм золота? Невольно вспомнилась подслушанная история, а, скорее, анекдот: встречаются два директора станкозаводов — русский и японский; заводы одинаковы во всем; пообщались, а в конце японец говорит: у меня численность административно-управленческого персонала 8 человек, а у тебя сколько? У русского их было 64, но он на всякий случай говорит: девять. Встречаются на следующий день и японец жалуется: я всю ночь не спал, пытался понять, чем у тебя девятый управленец занимается?

Вот! Не в бровь, а в глаз. Сколько у Долгова ненужных людей в управлении? Но не он виноват в этом, а система. Никто не позволит директору комбината устанавливать собственную структуру управления. А куда же тогда девать жен и любовниц районных начальников? Не на производство же их отправлять? Да и делать они не особо что умеют. Конечно, не мое это дело. Политэкономию социализма я с большим трудом сдал на «удочку» и осмыслить экономику социалистического производства был не способен. Так за раздумьями незаметно и дошел до управления комбината, которое располагалось в ста метрах от моей конторы. Коньяк был куплен для приличия, поскольку я не пил вообще ничего, кроме качественного портвейна, а директор не пил в рабочее время.

 

— Виктор Сергеевич, денег нет. Меня прокуратура проверяет, счет арестован, никаких операций с ним делать не могу.

— И насколько серьезно, Владимир Иванович?

— Не имею представления. Ходят, копают. Донос у них на меня имеется. Получишь ты свой заем, как только эти ищейки уйдут.

— Э-э-э, Владимир Иванович. Ты же сам знаешь, что технику надо сейчас тащить. А как только снег подтает, так по грязи только на ишаке и проедешь. Это, считай, сезон пропал. — натурально меня ни разу в жизни не били в живот ниже пояса, а сейчас показалось, что именно этот удар я и получил. Долгов, понимающий мужик, оценил мое состояние

— Коньяк обратно заберешь, или как? — спросил не меняясь в лице.

— Или как, Владимир Иванович. Че говорить, не за заем это, а за хорошие отношения между нами.

— Правильно понимаешь, Виктор Сергеевич. До свидания. Как арест снимут, я немедленно тебе позвоню.

 

От Долгова я отправился к своему главбуху:

— Ефим Рафаилович, — и выложил ему беседу с директором комбината, — вот тебе и ексель-моксель, проблема на ровном месте.

— Мой папа говорил: если проблему можно решить за деньги, это не проблема, это расходы. Давай прикинем что и зачем будем расходовать. А, может, даже, кому будем расходовать.

— Да не в этом дело, Ефим Рафаилович. Я готов платить, но здесь не тот случай. И вариантов не вижу.

— Ты, Виктор Сергеевич, погоди. Вариантов всегда не меньше двух. Даже если дверь в помещение всего одна, и то, с одной стороны она вход, а с другой посмотришь — она выход. Предлагаю первый вариант: обратиться в банк. Правда, есть «но». Мы для банка никто и кредитовать нас они не будут. Но ведь помимо кредита существуют ссуды. Давай попробуем получить банковскую ссуду.

— А что, для ссуды мы банку подходим?

— Не совсем. Но мы можем представить банку развернутую записку о причине необходимости ссуды, а у Владимира Ивановича попроси гарантийное письмо, что возврат банку денег он берет на себя.

Через три дня в банке мне выдали новенькую чековую книжку. Распираемый радостью, я влетел в кабинет главбуха, шлепнул о стол чековой книжкой и выпалил:

— Ну, голова, Ефим Рафаилович! Ну, голова. Спасибо.

— Спасибо в карман не положишь, Витенька. Ты про меня осенью не забудь.

Я улыбнулся. Главбух мужчина деловой, пунктуальный, корректный, но с чисто еврейским юморком, только в моменты особого состояния нервной системы мог назвать меня Витей, а тем более Витенькой, и не заметить этого. Ну, и Бог с ним. От меня не убудет, а до осени далеко. Еще поработаем, Ефим Рафаилович.

 

Жеребьевка

 

То, что «зимник» — это дорога, проложенная по снегу, знает каждый житель Магаданской области, то, что от Сеймчана на Коркодон по нему можно ездить с декабря по апрель, знает каждый житель Среднеканского района Магаданской области. А вот как прокладывают зимники, знают очень немногие. Я в их число не вхожу. Но водится за мной такая нехорошая черта: не могу я озадачивать людей, если не знаю тонкостей исполнения поручаемого дела. Это здорово помогало мне, когда приходилось отдавать распоряжения. Люди слушались беспрекословно. И я никак не мог сказать: проложите зимник, время на исполнение неделя. Я просто обязан был пощупать его, поэтому решил поехать с бригадой. Возглавить дорожников я поручил Найденову Захару, механику с огромным опытом работы на Колыме. Правильно ли задумал — не знаю, время покажет. Но мое присутствие в бригаде было нужно не людям, а мне, и с этим я считался.

 

— Ну, начальник, удружил, — неожиданно воспротивился Найденов, — ты, давай, или командуй сам, или дома оставайся.

— А я че, корявый али чем еще не вышел? Чего взъелся на меня? — Захар меня весьма озадачил.

— А ты прикинь своими мозгами. Ты начальник. Назначай — не назначай кого старшим, люди к тебе пойдут со своими проблемами. Ты же всему голова? Опять же знаешь, что я и матом могу приказ отдать, а как я тебе буду на общекомандном языке приказывать? Нет, ты подумай хорошенько о том, в какое положение меня ставишь в походе.

— Захар, гадом буду, не подведу…

— Да засунь эти свои обещания куда подальше, — Найденов обреченно махнул рукой. — Гадом ты стопроцентно станешь, но это только для меня, потому что народ все одно за старшего будет тебя считать. А спрос с меня будет, это моя шкура чесаться будет.

— Хорошо по полочкам разложил, — мне вдруг стало смешно. — Лады, столкуемся, давай по рукам.

 

С отбором людей в группу тоже были сложности. За прокладку зимника люди получали добавочный коэффициент к окончательному расчету по итогам сезона. Но я половину своих людей даже в лицо еще не знал. Как собрать команду? Среди новых могут хорошие спецы оказаться, а я их проигнорирую и всем будет только хуже. Решил собрать людей: «Мужики, до Коркодона, до нашего прииска, по прямой 412 километров. Сколько по кривой — не знает никто. Геологи на лошадях туда добирались — это одно расстояние, нам же надо на тяжелых грузовиках ехать. Комбинат дает нам три «Урала» и Т-150 с водителями, плюс наши арендованные КрАЗ и «Сталинец». От нас надо 9 человек, они по итогам сезона получат на 5% больше остальных. Я сейчас уйду, а вы тут без меня порешайте, кто поедет. Не хочу давить. И от вас едут только добровольцы. Я еду с группой, но я не в счет, у меня в экспедиции другие задачи и проблемы, поэтому заместителем по всем вопросам назначаю Найденова. Ко мне обращаться только тогда, когда Захар не смог решить. Кстати, Захар и побеседует с каждым пожелавшим ехать».

 

Как только я вышел из комнаты, за дверью загомонили с нарастающей громкостью. «Эх, какая жалость, что я не курю», — мысль эта возникла в совершенно трезвом уме и здравой памяти, потому что я физически ощутил тяжесть секунд, мне нечем было занять свой мозг. «Да, сейчас бы сигарету в зубы, дым кольцами под потолок и балдей на здоровье. Умеют курильщики время убивать». Я послонялся по коридору, потом зашел в свой кабинет и почти сразу за мной туда ворвался Захар.

— Ну, начальник, не ожидал такого разворота событий. С ума сойти. Пойдем, за тобой послали.

— Я-то зачем? Ты что, хватку потерял, не справляешься? — меня, честно говоря, заява Найденова несколько взбесила. — Ты, Захар, другим мне казался.

— Та нэ лякайся. То ж все порешали, тебе тильки поприсутствовать. — Абсолютно русский Захар Найденов родился в Кобыляках Полтавской области и жил там до школы. В моменты волнения какие-то украинские слова вырывались из него и смешивались с родным языком. По этому признаку и определяли душевное состояние Захара.

 

В жеребячьем зале, как его тут же окрестили мужики, все оказалось просто. Идти в поход на прокладку зимника пожелали почти все. Правда, Захар сначала лажанулся, решив из числа желающих набрать отряд самостоятельно. Народ зашумел и потребовал жеребьевки, причем в присутствии председателя артели. Когда я с Захаром вошел в прокуренную комнату, — воспользовавшись отсутствием председателя люди тут же начали дымить, — то на столе уже лежала шапка с трубочками бумажек в ней. Жеребьевка прошла быстро и весело. Больше всех веселился бульдозерист Григорий Гончар по прозвищу Гоша: «Ну, вы даете, ну, красавцы. Классную жеребьевку провели!». Он даже с притопом и прихлопом прошелся в каком-то чудном танце по комнате.

 

До меня дошло: бульдозерист не попал в число походников.

— Гоша, у тебя что, пустая бумажка? — я похлопал по плечу Найденова.

— Дошло до начальника. Я всегда говорил, что он умный. Не зря предложил позвать его на жеребьевку.

Захар смутился, потер то место, по которому я хлопал, прокашлялся и пробурчал:

— А сам сказать не мог, что вне конкурса едешь?

— А я никак не еду, я просто при «Сталинце». Берете бульдозер — еду я, не нужен бульдозер — ладно, я остаюсь дома. Так что ребята, поедете вы без трактора.

— Сейчас пережеребимся, еть-колотить, — меня забавляла ситуация. — Захар попал в список?

— Попал, попал, он вне конкурса прошел, без жеребьевки — раздались голоса мужиков.

— Слава тебе, Господи, есть среди вас умные. А Салахетдин? Или решили, что повара из своей девятки выберете. Кто варить-то умеет?

— Виктор Сергеевич, они меня забыли, но я бумажку нужную вытащил. Еду я, — по комнате прошел неразборчивый гул голосов.

— Лады, — я почувствовал себя в своей стихии, видимо, начальник во мне давно уже дремал. — Гоша, отвернись от них. Остальные построились в шеренгу.

Когда неровная шеренга из девяти старателей выстроилась за спиной у Гоши, я распорядился:

— Захар и Салахетдин, выйдите из строя. А ты, Гоша, назови цифру от одного до семи.

— Шесть! — с азартом рявкнул Гоша.

— Шестой слева остается дома. — я повернулся к двери и пошел.

Через пару шагов приостановился и объявил: «Через полчаса вся группа собирается у меня».

 

Хлопоты перед отъездом

 

Завтракал я и без того плотно, а в день отъезда вообще блажь накатила. Я впервые участвовал в прокладке зимника и не представлял себе, с чем придется столкнуться, а в рассказах бывалых чего только не наслушаешься. Решил для начала усилить утренний рацион. Взял с полки брикет с надписью «Каша гречневая», привычно залил крупу кипятком, оттер от солидола банку с говяжьей тушенкой, заправил кашу. Пока варево готовилось, я толстыми пластинами нарезал сало, обжарил на сковороде вместе с ломтиками хлеба и вбил туда три яйца. Когда каша сварилась, я уже был сытым, но бросить дело на полдороге мне не позволял характер. Каша с тушенкой пошла в желудок поверх яичницы, но на четвертой ложке возникли сложности, и я начал себя уговаривать: «Ну, Витя, ну еще кусочек, ну съешь, будь ласка», «Да отстань ты, пень трухлявый, я на первом уже сижу». От души посмеявшись над старой хохмой, я запил еду кружкой чая, а остатки каши, там еды было еще на троих мужиков, выложил в литровую банку и засунул в рюкзак. Индивидуально еду никто не брал, так как все закупил Салахетдин по единогласно утвержденному походниками списку, но не выбрасывать же готовую пищу.

 

Телу стало тепло и приятно, я задавил желание прилечь и взять в руки книжку. Тут недавно на черном рынке за тройную цену купил «Живые и мертвые» Симонова и с большим интересом читал ее. Встряхнувшись, как собака, я сделал несколько гимнастических упражнений и начал одеваться. Для начала подошел к окну, полюбовался на причудливый ледяной узор на стекле, подышал на него и протер дырочку в том месте, где висел термометр. Посмотрел, и глазам не поверил. Тогда протер глаза и посмотрел еще раз: красный столбик спирта на термометре четко подпирал черточку рядом с цифрой 50. В конце февраля температура так низко еще не опускалась, но из-за этой «мелочи» откладывать поход никто не будет.

 

Натягивая на себя женские рейтузы, я ехидно ухмыльнулся: «Видели бы сейчас родичи, во что настоящий мужчина наряжается! Только не знают они, что с этими женскими подштанниками никакие кальсоны не сравнятся. Одно неудобство: гульфика не хватает». Я обратил на них внимание в предбаннике городской бани в Магадане, где все до единого мужики натягивали их на себя под брюки, и решил обзавестись такими же. Неожиданно возникла проблема: рейтузы продавались в отделе женского белья среди белых лифчиков, блеклых расцветок трусов — трикотажных и с начесом, а также кучей всякого другого барахла, названия которого я, честно говоря, не знал. Заставить меня зайти в этот отдел не могла никакая сила. Пришлось просить женатого друга.

 

Тельняшка, фланелевая «ковбойка» и свитер украсили верхнюю половину тела. На ноги надел великолепные унты из собачьего меха. Лучше них обуви на Севере не существовало, поэтому достать их было практически невозможно. Друзья помогли купить за двойную цену. Те, кому унты не достались, носили валенки на толстенной войлочной подошве. Вокруг шеи обмотал шерстяной шарф, закрыв нижнюю половину лица до самых глаз. Аккуратно надел кроличью шапку с опущенными ушами и залез в полушубок из овчины, крытой сверху тканью. Затянул ремень на поясе, накинул на плечи рюкзак, захватил меховые рукавицы и шагнул за порог квартиры. Мой первый шаг к будущему прииску был сделан.

 

Походники стартовали

 

Подходя к месту сбора я не сразу понял, что происходит. Но то, что увидел, было страшно. Два «Урала» из трех горели. Стряхнув оцепенение, я включил аллюр «рысь», и пытался прокричать единственный мучавший меня вопрос: «Почему не тушите?». Крик на таком морозе не получался. К тому же, добежав, я понял, что сбил дыхание, и начал хватать всех за руки и хрипеть: «Огнетушители! Где огнетушители?!». Мужики расхохотались, а старший из водителей подошел ко мне и, пряча смеющиеся глаза, сказал: «Успокойтесь, Виктор Сергеевич. Это мы машины к выезду готовим, — и пояснил, — При такой температуре резина становится хрупкой, ехать нельзя. Вот мы ее обливаем бензином и поджигаем, греем ее. С виду вроде страшно, а на самом деле безопасно, если с умом. Вон, Юрка под машиной лежит, паяльной лампой картер отогревает.  Масло в нем твердым стало. Не волнуйтесь, Виктор Сергеевич, еще полчаса, и тронемся».

 

Успокоился я не сразу. Вид горящих покрышек не способствовал душевному равновесию. Хорошо, что не надо было суетиться и что-то организовывать. Захар знал дело и спокойно, деловито, проверял готовность группы к выходу на прокладку трассы. Механик по образованию и по должности в артели, он с пристрастием допросил водителей и Гошу об осмотре техники. Пересчитал бочки с топливом и выборочно заглянул в некоторые. Проверил провизию. Его внимание привлекли десятка 2 жестяных коробок со льдом болотного цвета:

— Ты что, Салахетдин, казахскую кухню будешь нам внедрять? Так ты один казах, а остальные русскую пищу едят.

— Если бы ты не дружил с председателем, Захар, я бы сказал, что ты дурак.

— Ты, ты… — задохнулся Захар.

— Да кто я — знаю. А вот ты не знаешь, так не говори. Суточные щи — настоящая еда русских ямщиков. Рассказываю, чтоб ты не считал казахов глупыми. Зимой перед дорогой ямщикам жены готовили заправку. Тушили квашеную капусту с луком, кореньями, иногда с говядиной, а чаще с грибами. Потом раскладывали в горшочки порции на один раз съесть и выносили на мороз. А утром ставили горшочки в сани. Ямщик приезжал в ям. Что такое ям, слышал? — Захар в растерянности кивнул головой. — Так вот в яме он брал кружку кипятка и заливал в горшок. Получались шикарные щи без всяких хлопот.

— Любопытно…  А почему все-таки суточные?

— А он их раз в сутки готовил и ел всегда свежими.

— А тебе эту историю ворона на хвосте принесла? — я не утерпел и встрял в разговор.

— Нет, Виктор Сергеевич, — смутился Салахетдин, — Шурик Неверов посоветовал. Он же и про ямщиков рассказал.

Раздался дружный хохот, а Захар завершил осмотр пищевых запасов фразой: «Ну, если Шурик, тогда вопросов не имею».

 

Отправлялись в путь четырьмя машинами: три «Урала», груженые приисковым оборудованием, КРаЗ, груженый бочками с бензином и соляркой для самого себя и тракторов. К нему же на жесткой сцепке взяли на буксир бытовку на полозьях, в которой будут ехать члены команды, не поместившиеся в кабины, и два трактора. Первую сотню километров наметили проехать по руслу Колымы. Снег на льду реки был плотным, хорошо слежавшимся, прихваченным к тому же морозом, прокладка будет легкой. А потом надо уходить вправо и дальше идти по бездорожью между сопками. Вот тогда бульдозеры с волокушами включатся на полную силу.

 

Наконец, Захар прокричал: «По машинам!». Ко мне подошел тот самый пожилой водитель, который рассказывал о способе разогрева шин: «Виктор Сергеевич, я иду первым, Вы садитесь со мной в кабину. Я понимаю, что старший Захар, но Вы все равно главнее, Вам и ехать в головной машине. Меня Авдеичем кличут».

— А почему не трактора идут впереди?

— Они само собой, — улыбнулся Авдеич на замечание начальника. — Просто я забыл прибавить, что иду первым после тракторов.

— Ну, прозвучало, прямо, как первый после Бога, — не удержался я от комментария.

Устроившись в кабине, первым делом осмотрелся:

— Авдеич, а почему мы людей в будке везем? Ведь в кабинах по три сиденья.

— А вот посажу сюда третьего, тогда поймешь, то есть поймете. Трое в тулупах — это тесно, рулить неудобно. Ну, ладно, благослови, Господи, поехали».

— Поехали, Авдеич. Кстати, если тебе удобно на ты ко мне обращаться, то я ничего против не имею.

— Буду иметь в виду. Оно когда как получается, — Авдеич включил вторую передачу, отпустил сцепление, и «Урал», размеренно затарахтев мотором, плавно тронулся с места.

 

Движение по застывшей Колыме трудностей не представляло и первые сутки шли ровно. Впереди уступом с осточертевшим ревом двигались трактора. К каждому из них была прицеплена волокуша из круглого леса, связанного в плоты. Эти «плоты» сдвигали снег в стороны и уплотняли получавшуюся дорогу — зимник. Ширина ее позволяла разъехаться двум грузовикам. Извилистая река сильно удлиняла путь, но сокращала время достижения цели.

 

Быт наладился довольно быстро: сказывался опыт комбинатских водителей. Особенно мне понравились завтраки. Для экономии времени с утра открывали банки с болгарским компотом из абрикосов или персиков из расчета одна банка на двоих. Плоды съедались, сироп выпивался. Хотелось добавки, хотя практика показала, что сытости до обеда хватало, так как физических нагрузок не было. Авдеич, заметив, с каким сожалением я передал ему полупустую банку, рассказал: «Представляешь, Виктор Сергеич, я несколько лет мечтал съесть в одиночку банку компота, но никак не получалось. Открою, поставлю перед собой, а тут то жинка, то пацаны мои, то сосед зайдет. Ну, и присоединяются, значится. Злился я, но вида не казал, я по натуре не жмот. И вот довелось остаться одному. Открываю банку, съедаю половину и чувствую, что больше в меня не лезет: наелся! Так что не горюй, банка на двоих — это нормально». Обед и ужин готовили сообща, но верховодил здесь Салахетдин, как наиболее опытный в кухонных делах. У казахов мужики хорошо готовят.

 

На трассе

 

На четвертые сутки пути меня охватила тянущая душу безысходность. Вспомнились читанные-перечитанные рассказы Джека Лондона, его реалистичные описания белого безмолвия. Невозможно передать словами состояние человека, который сидит в тесной кабине десять часов в тулупе, унтах и тупо смотрит на ползущие по снежной целине трактора. Через четыре часа начинается боль в коленях, хочется немедленно выпрямить ноги. Еще через пару часов к коленям подключается спина. К концу дня мышечная боль переходит в головную, которая из без того раскалывается от натужного рева тракторных моторов.

— Авдеич, как по-твоему, сколько километров еще осталось?

— Не спрашивай так, Виктор Сергеевич. На Колымских трассах предполагают сколько ночевок осталось до конца пути. Так вот, не знаю я. Ты же погоду чуешь?

 

Я покрутил носом, посмотрел по сторонам, ничего не почуял, но слова Авдеича меня встревожили. Похоже, что погода, и правда, менялась. Подул ветерок, который моментально проник в кабину, и от этого стали мерзнуть ноги. Снаружи тоже похолодало, хотя столбик спирта в термометре пополз вверх к тридцати градусам. У северян в ходу термин «жесткость погоды». Если скорость ветра умножить на два и прибавить к температуре воздуха, это и будет жесткостью. При скорости ветра 15 метров в секунду и наружной температуре 30 градусов жёсткость погоды будет равна шестидесяти баллам.  Я это понял, когда стал посещать парилку. Сидишь себе при 90 градусах и балдеешь. А стоит веничком махнуть, воздух раскаленный тронуть с места, и он ошпаривает. Так и мороз обжигает. На улице штиль — ты терпишь, а стоит боженьке по морозцу «веничком махнуть», и холод заберется во все неплотности твоей одежды.

 

Ветер принес еще одну проблему: утро начиналось с откапывания машин. Тут все пятнадцать человек, включая меня, брали в руки лопаты и в течение часа занимались физзарядкой. После второго откапывания я задал водителю мучивший меня вопрос:

— Авдеич, вот мы проложим зимник, а его опять заметет. И что на обратном пути делать будем?

— Да то же самое, что и сейчас: лопаты в руки и вперед. Нас пятеро, да ты шестой — это сила. Бывало, и вчетвером управлялись.

 

Не обошлось и без нервотрепки. В один из моментов Авдеич остановился и достал карту, чтобы уточнить дальнейший маршрут по одному ему известным ориентирам. Постояли минуты три, не больше, и поехали, повернув чуть левее. Через некоторое время Авдеич сказал: «Стреляют, что ли? И Колька отстал. Тормозить надо». Остановились, прислушались. Снова раздался выстрел. Мы выпрыгнули из машины. Вся колонна стояла и народ гуськом тянулся к последней машине. Мы присоединились, так вместе с толпой добрались до бытовки, дверь которой была открыта нараспашку, а в проеме стоял Серега с «тулкой» 12-го калибра. Оказалось, что во время короткой остановки один из пассажиров бытовки решил выскочить на улицу «по большому», да не успел, колонна тронулась раньше, а за пургой последняя машина его и не приметила. Мужики в бытовке загоношились, начали кричать, стучать, но все было бестолку. Тут Сереге и пришла идея взять в руки ружье. Четверка добровольцев, не дожидаясь моей команды, отправилась на поиски страдальца. Оставалось надеяться, что у парня крепкие нервы и сильная уверенность в товарищах. Так и получилось. Колонна успела уйти почти на километр, так показалось группе поиска, и минут через десять они чуть ли не лоб в лоб столкнулись с Генкой Новожиловым, уныло бредущим по уже еле различимой колее. На обратном пути пятерка человек уже не различала колею, но впереди всеми фарами светили грузовики, а Санек, водитель КрАЗ’а крутил ручку небольшой, но отвратительно громкой сирены. Обошлось, но выводы сделали.

 

Прииск заселяется

 

Все в мире имеет конец. Кончилась и опостылевшая трасса, длившаяся семь ночевок. В последний день пути температура поднялась до двадцати восьми градусов, ветер прекратился и невысоко над горизонтом солнце плавно скользило больше десяти часов. В нужную точку прибыли около семи вечера. Солнышко успело спрятаться за сопки, сумерки быстро перешли в темень, и первая ночевка на новом прииске разворачивалась под светом фар.

 

Бытовку отцепили от машины, установили на место, с разгрузкой автомобилей решили подождать до утра, а сейчас всех ждал праздничный ужин в честь открытия прииска. В походе кашеварил казах Салахетдин, который весьма трепетно относился к своему имени и обижался, если его коверкали. Пришлось заучивать. Готовил он не профессионально, но с супами из пачек, кашей с мясом из банок, полусъедобными пельменями из кулинарии — с таким набором продуктов справлялся очень хорошо. Дважды за неделю пути подавались суточные щи, от которых народ балдел, а сегодня Салахетдин показал, на что он способен. Днем, чтобы поскорей добраться до точки, лишь съели сухой паек, а к ужину походников ждал душистый гороховый суп. И пусть горох тоже был из пачки, зато бульон был из настоящих копченых свиных рулек. Я же дождался, когда народ расположился в бытовке кто где мог — комфортно там могли жить только восемь человек — разухабисто рубанул рукой, словно шашкой, и торжественно провозгласил: «Давай!». Салахетдин вытащил из закромов шесть бутылок «Столичной», достать которую можно было только в магаданском ресторане. Народ загалдел, развеселился, я уточнил: «Одна треть присутствующих знает, что я не пью водку. Также не терплю, когда другие пьют на работе, а работа у нас начинается с выезда на прииск и заканчивается с возвращением домой. Но сегодня день не рабочий, начинайте, мужики».

 

Когда пир был в разгаре и народ, покончив с супом, наслаждался рульками, я решил пошутить и привлек общее внимание вопросом:

— Салахетдин, ты мусульманин?

— Все казахи мусульмане, Виктор Сергеич. А Вы разве нет? На Кавказе же тоже ислам.

— А с чего ты взял, что я кавказец?

— Фамилия у Вас осетинская, я выяснял.

— Не-е-е, Салахетдин, я от православного народа. Правда, не знаю какого. Родословную не вел. Так я вот к чему: как же ты свинину не только приготовил, но и ешь ее?

 

Народ дружно заржал, Салахетдин, не задумываясь, ответил: «Это только евреям нельзя свинью есть, потому что она что-то там натворила безобразное. А в коране нет запрета на свинину, просто все мясо можно вялить на солнце, а свинина не вялится. Такую поешь, и заболеешь. И плевать, мусульманин ты, католик или чукча бестолковая. А в ваших краях холодно и вялить мясо не надо, его здесь морозят. Так что, Виктор Сергеич, не обессудьте, я свою порцию свиньи съем».

 

Полтора часа пролетели как один миг, и тут, воспользовавшись ситуацией, рыжебородый мужик лет сорока, имя которого я еще не знал, спросил:

— Виктор Сергеич, а Вы почему водку не пьете? По религиозным соображениям или по здоровью.

— А ни то, ни другое. Просто в свое время выпил много. — я тоже был в прекрасном настроении и видя, что мужики заинтересовались, начал рассказ. — Я думаю, что непьющих пацанов в природе не существует. И был таким же. Начинали с вермута по рупь двадцать две или «Анапы» по рупь двадцать семь, если были деньги. Взрослели — и напитки пили уже покруче: «Варна», «Монастырская изба», «Кагор». Потом и до водки дошли. Водка мне не нравилась, но с кем поведешься… Пил водку. А однажды, уже в Магадане после дембеля, попал в компанию ребят лет на 5 старше меня, тут они меня и отучили пить. Правда, не хотели они этого, но так получилось. Увидел один из них как я пью и предложил прополоскать рот водкой, а потом проглотить. Сказал, что так я вкусовые рецепторы убью во рту и после этого буду водку пить запросто. Я прополоскал и проглотил… Мужики, что это было… Меня полчаса выворачивало наизнанку. Спать меня оставили там, где водку пили, слава Богу, в квартире. Утром довольный хозяин квартиры наливает мне рюмку водки и говорит, что теперь я буду пить, даже не закусывая. Я поверил, заглотил рюмку и еле успел добежать до туалета. Это был последний раз, когда я брал в рот алкоголь. Аллергия у меня на него.

— А ребята говорили, что видели, как Вы вино пили.

— Не врут ребята, вино пью. Только вином то, что у нас продается, назвать нельзя. Забродивший виноградный сок, сахар и картофельный спирт не душу греет, а мозги травит. И вообще я портвейн люблю, только сделанный и разлитый в Массандре или Азербайджане. Вот только на полках в гастрономе их практически не бывает, потому и не пью. Ладно, вы посидите, а мне еще подумать перед сном надо.

Мне понравилось, как закончился этот день. Что ни говори, а застолье сближает людей за счет появившейся в это время откровенности.

 

Будни следователя Ляпина

 

Жена прилетела

 

21 мая Ляпин выпросил у Селиверстова служебную машину УАЗ — «буханку» — и помчался в аэропорт встречать жену. В зале ожидания было довольно холодно, и он сидел с водителем в кабине, облокотившись на теплый тарахтящий мотор, накрытый фланелевым покрывалом. Наконец, с опозданием на полтора часа, «ИЛ-18», включив прожектора, пошел на посадку. Ляпин выбрался из кабины, поежился: на воздухе было плюс четыре, и пошел к месту встречи пассажиров. Ольгу он увидел еще на трапе самолета. В легком платье и шерстяной кофте, не защищающей от пронизывающего ветра, она выглядела ошарашенной. Дождавшись жену у здания аэровокзала и получив багаж, он подхватил ее под руку и бегом потащил к машине:

— Быстрей, быстрей, сейчас согреешься. Да что ж ты творишь. Я ж писал тебе, что у нас холодно.

— Писал, я читала. Так я взяла с собой шерстяную кофту и надела колготки.

— Что надела?

— Потерпи, дома покажу. Да? — Ольга лукаво улыбнулась.

 

Дома Ольга как-то потускнела и начала бесцельно бродить из угла в угол, пугаясь пустоты. Квартиру, «хрущевку», Ляпин получил только месяц назад. Как и положено, двухкомнатную на четверых при однополых детях. Но заводить обстановку не торопился. Правда, на кухне он сделал из досок что-то, напоминающее навесной шкаф от стенки до стенки, купил кухонный стол и два табурета. В спальне стояла «Ладога» — великолепная придумка дизайнеров для малогабаритных квартир. На ней вполне можно было спать вдвоем, укрывшись одним одеялом и чувствуя близость друг друга. Ляпин понял причину ее возбужденности, притянул к себе, приласкал и посадил на «Ладогу»:

— Оля, ведь это я должен был приехать к тебе, а не наоборот. А теперь что? Вот сказал начальнику, что ты собралась здесь жить, так он подсуетился насчет квартиры. Спасибо ему, он вообще хороший человек, хотя любит покричать. Оля, а на пустоту не смотри. Я записался в очередь на кухонный гарнитур, скорее всего в июне купим. Гарнитуры в гостиную здесь продают трех видов, поэтому записываться не стал, выбери сама подходящий. А хочешь, заберем свою из Краснодара. Все равно нам контейнер заказывать: посуду, утварь, барахло перевезти сюда.

— Гена, а мы здесь надолго? Да?

— Оленька, пока не будем говорить об этом. Поживи, посмотри. Я очень был расстроен переездом в Магадан, а теперь мне нравится здесь. Не торопись принимать решение. Все, я соскучился, раздевайся, — в разговоре с Ольгой Ляпин менялся. Его голос становился мягким, обтекаемым, излучал доброту и заботу.

 

Ольга улыбнулась, скинула с себя кофту, платье, комбинацию и шагом манекенщицы прошлась перед мужем. Ляпин вытаращил глаза: вместо привычного пояса с резинками для чулок на Ольге были трусы, переходящие в чулки.

— Оля, что это?

— А ты забыл, что я тебе в аэропорту говорила? Это колготки, — она дважды крутнулась вокруг оси. — Последний писк моды.

— А зачем еще трусы под ними? Без них же красивее будет.

— Не твое собачье дело, мужчина. Не лезь в наше женское. Да?

 

Наконец, через сорок минут Ляпин прошептал в ухо жене:

Кама с утра закончилась. Пора вставать и завтракать. Мне сегодня на работу не идти, Игорь Петрович разрешил весь день ублажать тебя.

— Прости, Гена, я гитару не взяла. И без того чемодан еле от пола отрывала.

— А ты знаешь, я как-то и отвык от нее. Здесь песни поют совсем другие, я таких и не слышал на материке.

Лукавил Ляпин. И гитара в отделе стояла за шкафом, и песни в его исполнении слушали, и Городницкого, Клячкина, Кукина, любимцев своих коллег, он быстро выучил. Но то была ложь во благо.

 

Знакомство с директором комбината

 

Сутки пролетели незаметно, и на следующее утро, со счастливой улыбкой выйдя из подъезда, Ляпин вздрогнул от неожиданности. Навстречу ему к подъезду шла женщина в длинном цветастом платье и несла на плече обыкновенную дворницкую метлу, на которых так любят летать ведьмы. «Во дела. Ведьма навстречу — это не к добру. что-то сегодня да будет». Он не верил в приметы, не боялся черных кошек и баб с пустым ведром, но женщина с метлой — это чересчур. Пока дошел до прокуратуры, настроение упало ниже плинтуса.

 

«Здравствуйте, Геннадий Сергеевич, — кивнул ему охранник на входе, — Игорь Петрович приказал срочно зайти к нему». Под ложечкой засвербело, ноги налились тяжестью: срочный вызов никогда не сулил вручение внеочередной премии, зато всегда наоборот. Подойдя к двери начальника следственного отдела, он постучался и приоткрыл ее:

— Разрешите войти?

— Входи, садись. — Начальник сделал паузу и продолжил — Ну, как, Геннадий Сергеевич. семейная жизнь не отягощает еще? Нет желания отправить жену обратно на материк? Или самому отлучиться на недельку?

— Да, ну, что Вы, Игорь Петрович. Совсем ни капельки.

— Ладно, посмотрим, что дальше будет. А пока прими-ка к производству дело. Не знаю, сложное или нет, разберешься, не мальчик. Но обком поставил его на контроль и обязал прокурора отчитываться ежедневно. Вот такой ексель-моксель. В общем, ситуация следующая: на комбинате у Долгова в лаборатории один за одним выходят из строя приборы. Без этих приборов сдерживается анализ золотого песка, трещит план по сдаче государству золота. Обком унюхал в деле политическую подоплеку и Долгову светит небо в клеточку. Я уважаю Владимира Ивановича — мужик грамотный, деловой и волевой, тянет комбинат и осечек еще ни разу не давал. Да и прокурор меня в этом поддерживает. Так что давай, бери машину, и в Сеймчан. Не возвращайся, пока не разберешься и не найдешь виновного.  Мне звонишь каждый вечер в 19 часов. Удачи тебе.

 

Заскочив домой за дежурным чемоданчиком для командировок и, попрощавшись с Ольгой, уже через полчаса Ляпин трясся в прокурорском УАЗике по дороге в аэропорт Сокол. Сеймчан располагался в четырехстах километрах к северу от Магадана и туда летал рейсовый Ил-14.  С Владимиром Ивановичем Долговым Ляпин знаком еще не был, хотя имя его в Магаданской области было на слуху, поэтому решил начать свое расследование прямо с него. В первую очередь для того, чтобы не держать мужика в нервном напряжении. И разговор получился довольно интересным. Владимир Иванович не сидел без дела и провел собственное расследование.

— Ты понимаешь. Кстати, на ты можно? — Долгов сделал паузу, получив согласие, продолжил — Понимаешь, Геннадий Сергеевич, у меня на складе лежит золото, но приемный акт ОТК не подписывает, нет анализа на чистоту металла. Вот и заковыка: золото есть, а сдать его без акта не могу. При полном складе готовой продукции у меня план по реализации не выполнен. А в приборах этих одна и та же поломка: пружинка маленькая такая, очень тоненькая. Она рвется, и все тут, и что я поделаю?

— Владимир Иванович, Вы же опытный хозяйственник, рекламацию изготовителю почему не направили? В арбитраж почему не обратились? Ведь на Вашей стороне правда.

— Геннадий Сергеевич, конечно же опытный, и, конечно же, рекламацию изготовителю стенда направил. Но мы покупаем в Чите сам стенд, в состав которого и входит прибор, получаемый ими по внешней комплектации из Иркутска. Чита пишет в Иркутск, где делают приборы, те высылают их нам для замены, а здесь приборы вновь выходят из строя. Писали в Иркутск, но нас там не знают, и мы не имеем с ними хозяйственных связей. Я не знаю, что делать, Геннадий Сергеевич. Посылал своих снабженцев в Иркутск, но их там просто гонят. Наши приборы не являются серийной продукцией предприятия-изготовителя, изготавливаются небольшими партиями и в наличии их просто не бывает. Нужен спецзаказ. Кстати, пружины в Иркутск приходят из Томска.

 

Вечером Ляпин звонил Селиверстову:

— Игорь Петрович, — Ляпин рассказал всю историю с приборами. — Пружины особенные и делают их в Томске. Думаю, надо отправиться в Томск, где посмотреть качество сырья, условия транспортировки, хранения, упаковки. Где-нибудь, да найду слабое место.

— Давай, Геннадий Сергеевич. Утром жду тебя. Оформишь командировку, и вперед.

 

Ляпин в Томске

 

Томск Ляпину понравился. За четыре десятка лет жизни он не ездил севернее Ростова и восточнее Волгограда. Даже в Волжском не удосужился побывать. А тут Магадан, Томск. Магадан — это, конечно, экстрим, в нем все настроено на выживание человека. А если еще учесть, что построено на костях этого самого человека, то…  А Томск — сама Сибирь. Его деревянные строения приворожили Ляпина своей красотой. Вокруг «Дома с шатром» он ходил не менее часа, упиваясь шедевром зодчества. Настроение создавалось еще и тем, что приняли его в Томске хорошо. Местная прокуратура обеспечила доступ на предприятие, где он просмотрел все документы, соответствие характеристик стандартам, провел кропотливую исследовательскую работу, назначил четыре экспертизы и теперь ждал их результата. Через три дня ему выдали результаты экспертиз, которые сильно расстроили следователя. Металл соответствовал ГОСТу, прочие условия полностью соблюдались, а, значит, не могли пружинки ломаться.

 

На вечернем созвоне начальник уловил растерянность Ляпина:

— Что приуныл-то, Геннадий Сергеевич. Не знаешь, что дальше делать? И я не знаю, поэтому ночь не спи, а думай. Утром позвонишь, скажешь, что придумал, там и решим твою судьбу.

— Что значит судьбу решать, Игорь Петрович?

— А так! Возвращать тебя жене, или еще погонять по городам?

 

В гостиничном номере сидел круглолицый русоголовый ровесник Ляпина, довольно рыхлой наружности и с животиком, нависающим над ремнем. На столе стояла начатая бутылка «Экстры», на газете разложены колбаса, куски хлеба, плавленый, начинающий засыхать сырок. Сосед оказался радиоинженером. Приехавший по обмену опытом на конференцию, познакомиться ни с кем не успел и потому расслаблялся в одиночестве. Появлению соседа он обрадовался, тут же выставил на стол с полки умывальника еще один стакан, налил в него водку: «Садись. Женя». Ляпину Женя понравился, разговор получился интересный и следователь рассказал инженеру о причине своей командировки. «Так ты поезжай на завод, где эти пружинки ставят. Мало ли что там с ними делают перед установкой». Утром Ляпин звонил начальнику:

— Доброе утро, Игорь Петрович, есть идея. Насчет погонять по городам Вы просто замечательно придумали. Приборы делают в Иркутске. Надо посмотреть, может они над пружинками какие манипуляции вредные производят.

— Ну, тебе и карты в руки, лети в Иркутск. Денег хватит?

— На билет хватит, а Вы пока пошлите в Иркутск на главпочтамт до востребования рублей 200.

 

Стол для беременных

 

Воодушевленный успехом в Томске, Ляпин не ожидал в Иркутске подлянки от жизни. А ему просто намекнули в областной прокуратуре, что у них свои следователи есть, и ничуть не хуже магаданских. А без их «добро» соваться на завод было бесполезно. Он пробился на прием к областному прокурору, но тот сказал:

— В следственном отделе люди толковые, они знают, что делают. А у меня нет времени разбираться в мелочах

— Да, конечно, Aquila non captat muscas.

— Что Вы сказали?

— Простите, Иван Егорович. Я сказал: орел не ловит мух. Нас на юрфаке латыни учили.

— Мальчишка! — Лысина прокурора побагровела, он закашлялся, и Ляпин экстренно покинул кабинет.

 

Разговор с Селиверстовым ничего не дал:

— Жди!

— Но, Игорь Петрович…

— Жди, мать твою переконём! — рявкнул начальник.

 

Это «жди», правда, уже без переконя, он услышал и на следующий вечер. А ближе к двадцати трем часам по местному времени в его номер постучалась горничная: «Ляпин, Вас межгород вызывает, срочно спуститесь к администратору». И тут у Ляпина отлегло от сердца: первый секретарь Магаданского обкома партии переговорил с первым секретарем Иркутского, и завтра утром Ляпину надо быть у областного прокурора. Он понимал, что не просто обидел, а оскорбил этого грузного семидесятилетнего человека с краснеющей лысиной и не представлял себе, как войти в его кабинет.

 

Встречаться с иркутским прокурором не пришлось, так как его секретарь сразу вручила Ляпину Постановление о проведении им следственных действий на «Заводе точных приборов». А это уже давало ему допуск ко всем документам на заводе.

Пять дней пролетели, как один. Ляпин приходил на завод к началу рабочего дня, уходил последним, а в гостинице анализировал встречи с людьми, просмотренную документацию, собственные наблюдения и, наконец, обнаружил нестыковку. В технологической карте значилось, что пружинку надо брать специальным пинцетом, а все работницы доставали ее из упаковки пальцами. В этом что-то могло быть, и Ляпин отправился к главному технологу.

— Геннадий Сергеевич, кофе? — главный технолог встал ему навстречу, широко улыбнулся и протянул руку.

— Спасибо, не откажусь. А я зашел… — и Ляпин задал интересующие его вопросы по поводу пинцета и рук.

— Видите ли, состав металла, из которого изготавливаются пружины, боится влаги. Он ржавеет, а поскольку пружина очень тонкая, она ломается. Изготовитель предупреждает об этом, и мы устанавливаем пружины пинцетом.

— Как же так, Михаил Матвеевич, я собственными глазами видел, что пружинки устанавливаются пальцами. Причем, абсолютно все так делают. Почему не следите за соблюдением технологического процесса?

 

Главный технолог смешался, покраснел и начал путано рассказывать о роли мастера, старшего мастера цеха, о своей занятости.  Ляпину стало неинтересно и он, не дождавшись кофе, пошел в гостиницу, чтобы собраться с мыслями. «Интересно, если все работницы собирают руками, то неисправными должны быть все приборы. А они работают. И почему только наши выходят из строя? Почему нет претензий от других предприятий? Думай, голова, думай, шапку куплю» — Ляпин обхватил голову руками, будто заставляя ее думать. Но путного ничего на ум не приходило и он отправился в сборочный цех. И только сейчас обратил внимание, что на одном из столов сборщиц стоит аппарат, которого нет на других.

— А это что? — ткнув пальцем в аппарат, спросил он у мастера участка.

— Некоторые приборы мы собираем по отдельным техусловиям с применением этого аппарата. Заказчик на них всего один, из Читы.

— Горячо! — Ляпин не заметил, что произнес это вслух и добавил — Ничего, я так, про себя. Вы занимайтесь делами, а я посижу тут в сторонке, посмотрю.

 

В помещении работали кондиционеры, поддерживая постоянную температуру и находиться здесь было довольно комфортно, тем не менее сборщица читинских заказов периодически вытирала платочком пот со лба. Ляпин подошёл к ней:

— Здравствуйте — он протянул ей руку и в ответном пожатии ощутил ее влажную ладонь. — Вам жарко?

— Нет, здесь очень хорошо, но я вот потею и врач говорит, что это естественно.

— Да я понимаю, что потеть — это естественно для человека, но остальные-то не потеют.

— Потому что я особенная, я жду ребенка.

— Совершенно незаметно.

— Ну, конечно, пока еще четыре месяца.

— А работаете на этом месте давно? — По всему выходило, что когда она еще не ждала ребенка, бракованные приборы тоже выходили.

— Нет, полгода всего. Здесь Катя работала, вон она сидит, но Катя ушла в декретный отпуск и меня перевели на ее место.

 

«Оп-па. Так это сборочный стол для потеющих беременных женщин» — Ляпин чувствовал, что конец расследования близок. Из цеха он помчался в роддом, где ему подтвердили повышенную потливость беременных. Точка была поставлена и скоро он напишет: «Следствием установлено…». А сейчас сначала в аэропорт за билетом домой, а потом в областную прокуратуру. Прокурор Иркутской области встретил его добродушно, будто и не было предыдущего разговора. Доложив результат расследования, Ляпин положил на стол прокурора папку с копиями необходимых документов и добавил: «Я не имею права говорить о том, где и как используется Ваш прибор, но уточню, что ущерб от поставки бракованных изделий несет страна, недополучившая стратегически важное сырье. Я не возбуждаю уголовное дело из-за территориальной неподследственности, это Ваша компетенция, но материалы моего расследования будут приложены к иску в арбитраж. Мы потребуем компенсации убытков. А наказывать или нет конкретных виновников — решать Вам. Спасибо за содействие, Иван Егорович, не поминайте плохим словом». Все, скорей домой. Командировка слишком затянулась.

 

Семейный конфликт

 

Войдя в свою квартиру, Ляпин вдруг ощутил насколько соскучился по жене. Похоже, она тоже, потому что без малейшего сопротивления отправилась с ним на «Ладогу». И только откинувшись через полчаса на спину Ляпин увидел в углу комнаты стоящий на длинных тоненьких ножках телевизор с рогатой раздвижной антенной на нем. «Чайка» — прочитал надпись на телевизоре.

— Оля, откуда это?

— Ой, Гена, тут такое дело… Приходит мужчина, да? Такой приятный, вежливый и говорит, что в торг привезли телевизоры. Он звонил тебе, но ты в командировке, вот он и пришел предложить. Да? Разбирают быстро, надо было решать. Я согласилась, а через час привезли телевизор, чек на него, сами подключили и настроили. Обе программы центрального телевидения через «Орбиту» показывает. Деньги я отдала ровно по чеку. Хорошие люди тут.

— Оля, ты опять за старое принялась? — Ляпин трижды глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и начал менторским тоном очередную воспитательную речь — Я и торговая сеть — антагонисты. Они воруют, а я их разоблачаю. Они стремятся стать полезными мне, а я избегаю принимать их услуги. Если я что-то приму, то тут же они обратятся за ответной услугой ко мне. И все, Оля, все, я влип.

— Ну что я сделала не так? — с обидой произнесла Ольга — Если пришел человек и предложил купить. Так ведь, наверное, здесь так принято. Ты сам говорил, что здесь живут очень хорошие люди.

— Так люди, Оля, и торгаши — это ж две большие разницы. В торговле невысокие оклады, а живут они все не хило. Откуда, Оля, у них средства? Я терпеть не могу нечистоплотность, в том числе мошенничество. У меня, Оля, на них стойкая аллергия.

— И что, мне теперь отнести телевизор обратно и плюнуть ему в лицо? Так он не представился, и я даже не знаю где его искать. А вообще, ты мент, ты найдешь. Вот как найдешь, так и плюнь сам, а меня уволь. Я буду смотреть телевизор. Да? Тут не только два канала ЦТ показывают, тут по второму даже магаданские новости передают.

 

Ляпин прекрасно понимал, что никто не понесет телевизор обратно, но остановиться не мог и еще минут пятнадцать воспитывал жену, которая не возражала, но ясно давала понять: заткнись, осточертело. Ляпин ушел, буркнув: «Я в прокуратуру», а Ольга уселась на «Ладоге» в позу «лотос» и, словно китайский болванчик, начала раскачивать головой. Так ей лучше думалось. Наконец, она почувствовала холод и с удивлением обнаружила, что до сих пор сидит абсолютно голая. Встряхнувшись, Ольга накинула на себя байковый халат, уселась за кухонный стол и ощутила непреодолимое желание поделиться своими горестями. Излить душу она могла только двум людям: школьной подруге Галке и, как это ни странно, отцу. Вот ему-то она и решила написать. Не здороваясь, без всякой преамбулы, Ольга начала:

 

«Ты представляешь, папа, как притягивает к себе человек в форме? А Гена, как ты помнишь, мало того, что при погонах, он ростом под метр девяносто, стройный, мужественный, одним словом, я тогда не устояла. Да и тебе он нравился своей положительностью. Но его правильность оказалась приторной и вскоре надоела. Он весь такой непогрешимый, а я свободно отношусь к закону, я вообще с ним не знакома. Сейчас меня это просто угнетает. Ты же видел, как я любила Гену, он был для меня свет в окне, магнит, который притягивал меня. Я с радостью родила ему двух девочек, твоих любимых внучек. Но потом мне стало тесно в тех рамках, что он соорудил для меня: это нельзя, с этим не водись, помни, что мне всегда готовы подсунуть, чтобы потом потребовать услугу. Он живет с этим, а я не могу. Я же, как ты сам сказал, экстраверт, я живу среди людей, я верю им и нуждаюсь в них. Я поняла, что любовь придумала сама себе. Нет у нас любви и не было. Правда, я не знаю, как Гена понимает это. Я и его придумала сообразно внешности. Я держусь, не подаю вида, что чувства больше нету. Не знаю, но мне кажется, что Гена ощутил изменения в наших отношениях. Когда Гена уехал в Магадан и я на год осталась одна, я увлеклась другим мужчиной. Папа, вот тогда и почувствовала, что меня притягивает к Гене только плоть. Потому что именно это толкнуло меня к сослуживцу в Краснодаре. А теперь я не знаю, что мне делать.  Как-то люди расходятся, начинают новые отношения с мужчинами. Папа, мне почти 40. В этом возрасте шансы женщины найти себе другого близки к нулю, поэтому я пока не готова расстаться с Геной, но и с ним мне стало тяжело общаться. Вот такие у меня невеселые дела, папа. Привет маме, дочкам и знакомым. Целую, ты у меня единственный такой, кто все понимает». — Закончив письмо, Ольга почувствовала дорожки слез от глаз к уголкам губ и дальше по подбородку. Запечатала послание в конверт и пошла умываться.

 

Апогей конфликта

 

Ляпин в задумчивости сидел за рабочим столом, когда Селиверстов огорошил его новым заданием:

— Геннадий Сергеевич, пора тебе за золото браться, ты на Колыме, все-таки работаешь. Артель «Заря» на Коркодоне образовалась, а мы не знаем, что это за зверь. База у них в Сеймчане, у твоего друга Долгова, вот и шуруй туда сегодня же. Посмотри их, познакомься, сложи мнение и мне его выдай.

— А районная прокуратура что?

— Ты что-то попутал? Я твой начальник и я тебя посылаю в Сеймчан. А надо будет среднеканских следователей привлечь. я это сделаю без раздумий.

— Каких следователей?

— Среднеканский — это район нашей области, а районный центр — Сеймчан. Пора было самому разобраться.

— Игорь Петрович, а управление торговли как же? Мне бы еще недельку на них, ведь практически все готово. Сдам дело в суд, и тогда на золото.

— Недельку, Геннадий Сергеевич, — это много. Три дня тебе, и с песней вперед!

 

Ляпин и сам понимал, что с директором гастронома и компанией дело закончено. Допрошено 84 человека, проведено 11 экспертиз, исписаны килограммы бумаги и истрачено 2 пузырька фиолетовых чернил. Конечно же, он управится за три дня, а что потом? Тема совершенно новая, со своими нюансами, а расхитители — народ ушлый, их с кондачка не возьмёшь. «Да что я, в самом деле. Начальник умный мужик, Долгова к месту вспомнил. С него и начну ликвидацию своей безграмотности» — Ляпин вздохнул и придвинул к себе один из томов будущего уголовного дела.

 

В пятницу Ляпин сдал в суд материалы уголовного дела по факту хищения продуктов питания, а в понедельник УАЗик отвез его в Сокол, откуда рейсовый «Ил» доставил в знаменитый аэропорт Сеймчана. А знаменит он был тем, что в годы войны служил одним из промежуточных аэродромов Алсиба, принимал на дозаправку американские самолеты, которые в годы войны своим ходом летели из США на восточный фронт.

 

Всю дорогу Ляпин переживал очередную ссору с женой: прокручивал в мозгу ее слова, анализировал свои ответы, раскаивался в сказанном и бесился от того, что Ольга не понимает, что творит.

 

Следующее утро после воспитательной беседы она начала с того, что высказала мужу свое отношение к его нетерпимости в части покупки дефицитных товаров. Ляпин долго молчал, потом взорвался, начал отвечать. Да полбеды, покричали, и будет, так ведь нет. После обеда привезли ковер.  Квитанция, чек оплаты ковра, чек оплаты доставки, все было на месте, поэтому при курьере Ляпин промолчал, а потом по новой крики и слезы.

 

А в воскресенье, вооружившись дрелью, победитовым сверлом, взятым у соседа пробойником и тяжелым молотком, Ляпин полдня проделывал шесть отверстий в бетонной стене для крепления ковра. Устал, майка взмокла, руки на последней дырке уже тряслись, а на злость места не осталось, ушла куда-то.  Заколотил деревянные пробки, вбил в каждую по гвоздю и повесил ковер. Отошел, посмотрел, и ведь понравилось, черт его побери. Полтора на два метра, в приглушенных тонах узбекский орнамент, уюта в комнате стало намного больше. А Ольга… Ляпин чувствовал, что и «жить с ней дальше невмоготу, и пристрелить жалко». Вариант развода он не рассматривал. Да и стрелять никого не собирался, так, анекдот вспомнился.

Во время ужина Ляпин решил поговорить с женой:

— Олюня, уезжаю я завтра в Сеймчан. На несколько дней.

— Уезжай. — Безразлично ответила Ольга.

— За мной в шесть утра машина заедет, давай сразу после ужина ляжем.

— Гена, — взорвалась Ольга, — ты не понимаешь, что с интересами женщины надо считаться? Я для тебя — инструмент для снятия стресса, а обо мне ты думаешь? Я женщина и устроена по-другому, Мне, чтобы получить удовольствие, надо начинать в хорошем настроении. А откуда оно? Я вообще устала от тебя. Занес же черт тебя в эту дыру, в Краснодаре я б давно уже села на автобус и укатила к маме. А тут… — и Ольга расплакалась.

 

Тяжелые мысли не дали ему уснуть ночью, не покидали всю дорогу до Сеймчана, и только в кабинете Долгова Ляпин начал приходить в себя.

 

Ольга и Софа

 

А через сутки твердо решившая улетать Ольга паковала вещи. Процесс сбора был в разгаре, когда в дверь позвонили. Звонившей оказалась высокая, с портящим ее непропорционально сложенным лицом, явно еврейских кровей женщина. Похоже, ровесница.

— Здравствуйте, я из квартиры напротив. Софья, но мне привычнее, когда меня называют Софой. На ты можно?

— Можно, — нерешительно ответила Ольга.

— А мы только из отпуска вернулись, полгода отдыхали. Вот, узнала, что новые соседи появились, зашла представиться. Давай дружить будем. А ты куда это собираешься? — Софа заметила полуупакованные чемоданы, гору женских принадлежностей на «Ладоге». — В командировку или как?

— Или как. — Всхлипнула Ольга и вдруг с ней случилось невероятное: она плюхнулась на диван рядом с вещами и откровенно поведала впервые увиденной женщине все горести жизни с мужем-правдолюбом.

Выслушав ее, Софа заговорила.

«Ну, знаешь ли, ты на все пятьсот не права. Ты что творишь? Ты целеустремленно сыплешь ему соль на раны. Он говорит «нельзя», а ты плюешь и ставишь его перед фактом: «хочу и буду». А ты поной недельку, пожалуйся, как тяжело тебе жить без телевизора, как много времени муж отдает работе, а тебе поговорить-то не с кем. Телевизор в данном случае — это то, что надо. Это даже лучше, чем собеседница: он вопросов не задает. Зато не только говорит, но еще и показывает. Вот увидишь, он нашел бы способ купить телевизор и быть при этом довольным. И с ковром то же самое: спать у стенки холодно, замерзаешь. Не делай удивленные глаза, все мужики любят спать с краю, поэтому и говорю, что именно тебе холодно спать около голой стенки. Купит ковер и повесит, лишь бы ты не простудилась»

 

Софа замолчала, потом присела рядом с Ольгой, обняла ее за плечи и продолжила:

«С мужиком закрутила? Да и Бог с ним! Крути, сколько хочешь, но… Мужик этот должен быть женат и любить своих детей, тогда он не будет делать тебе дурацких предложений типа выйти за него замуж. Тебе чего нужно от мужика? Я не отвечу, тут у каждой по-своему, но каждой чего-то не хватает от мужа. Вот эту нехватку она и восполняет. Одна будет довольствоваться разговорами под стакан чая с пирожным, другой надо, что бы ее гладили и говорили ласковые слова, третьей нужны новые ощущения в сексе. По-разному у всех. Ну и что? Получила свое — и к мужу без чувства вины»

Ольга не могла скрыть удивление. Она впервые столкнулась с такой трактовкой семейных отношений. Это было необычно и в то же время так понятно, что она не удержалась и прижалась к Софе. Та в ответ погладила ее по спине и пересела так, чтобы иметь возможность жестикулировать: это была слабость Софы, она не умела говорить с неподвижными руками.

«Говоришь, ты для него станок на сексодроме? Ерунда на постном масле. Что посеешь, то и пожнешь. Значит, так себя поставила. Ты, подруга, подумай над тем, где и в чем ты нужна ему? Не знаешь? Я один из вариантов подскажу. Твой муж на рыбалку ездит? — Ольга отрицательно покачала головой. — Плевать, научим. Давай так договоримся. Я проведу беседу с Теймуром: это муж, и покатим. Мужики тут же сеть поставят, удочки забросят, а про то, чтобы элементарные удобства для ночлега создать — это для них как-то не в кайф. Вот тут-то мы с тобой и нужны. Палатку, конечно, они поставят, дрова нарубят. А уж мы с тобой костерок разведем, водичку под уху на огне вскипятим, а водочку в речке остудим. Пока вода закипит, рыбка для нее уже будет. А там и на сагудай наловят. — Увидев вопросительный взгляд Ольги, Софа пояснила. — Сагудай — это ммммм…. Нет слов, как божественно. Это надо делать и есть. Короче, это свежая рыбка типа чир, нельма, муксун, я даже из валька и семги делала, тоже бесподобно. Режешь ее на куски, солишь, перчишь, маслица растительного туда, совсем чуток уксуса и немного водки, а потом закрыть крышкой и потрясти 10-15 минут. Все. Вот это уже едят. — Софа сглотнула, — Извини, это для меня, как для хохла сало, от одного воспоминания чуть слюной не захлебнулась.  Такая еда на берегу реки или озера полцарства стоит. Ну, что, поедем?»

 

Ольга вдруг разрыдалась:

— Дура я, дура бестолковая. Я же люблю Гену. Я не хочу уезжать, я не знаю, что на меня накатило. Мне тебя не хватало, некому было глаза открыть. Да? Где ты всему этому научилась?

— Читай книжки, бабка, читай книжки, Любка, — запела Софа, — читай книжки ты моя сизая голубка. Кстати, я тут у тебя пока посидела, чуть мозги не отравила твоей парфюмерией. Оля, духи должны не отпугивать мужиков, а привлекать их. Не зазывать наподобие базарной бабы, а именно привлекать. Приблизится к тебе мужик на полметра и чувствует неуловимый запах чего-то очень приятного и загадочного. Поиск разгадки заставит его приблизить свое лицо к тебе и крепко вдохнуть. На это рассчитаны лучшие французские духи. Они стоят бешеные деньги за флакон, но ими не поливают прическу, ими подушечками пальцев наносят аромат на небольшую площадь лица. А тут проходит мимо дама, а от ее аромата в горле першит. Мы не ощущаем собственный запах, будь то пот или прочие выделения. Поэтому должны ориентироваться на восприятие нашего запаха окружающими. У мужиков не лучше. Они вообще после бритья морду «Тройным одеколоном», в лучшем случае «Шипром» умывают и затем источают его в радиусе 15 метров. А меня тошнит от «Шипра». Что творят с собой люди? — Софа посчитала, что теперь ее миссия выполнена полностью и, попрощавшись, ушла.

 

Первый промывочный сезон

 

Прииск состоялся

 

Первое золото в сезоне — это «момент истины». Тут становится понятным насколько правдиво геологи дали цифры по содержанию золотого песка в кубометре породы. В 67-ом на прииске «Прохоровский» геологи «ошиблись» в меньшую сторону, и тогда горнопромышленный комбинат, согласно нормативам, установил более высокую цену на каждый сданный грамм золота. Через пару месяцев «ошибка» стала очевидной, но доказать умышленное занижение показателей следствию не удалось. Под суд главного геолога не подвели, но исключили из партии. Это означало конец карьеры. Злые языки трепали, будто исключенные геологи уезжали на материк довольно обеспеченными людьми. Но, опять же, за руку никого не поймали, доказать взятку не могли.

 

На Коркодоне месторождение разведали четыре года назад. Содержание золота в песке было низким, разработка госпредприятием не планировалась в связи с убыточностью производства, старатели тоже как-то не очень кидались на этот участок. А тут я нарисовался вне конкуренции.

 

Я с нетерпением ждал первую промывку. Конечно, это чушь собачья: с одного промывочного дня прогноз на сезон не сделаешь, но сердце щемило, душа жила эти дни в сумасшедшем напряжении и ждала первого золота, снятого с промприбора. Но за три дня до запуска промывочного прибора пришла радиограмма от Долгова, извещавшая, что завтра меня ждет начальник управления «Главзолото» и вертолет, который доставит меня сначала в Сеймчан, а оттуда в Магадан, за мной он выслал, билет на Москву забронировал. Плюнул я с досады на бланк радиограммы, добавил к плевку пару матерных фраз и пошел собираться в Сеймчан. От таких встреч не отказываются и даты самостоятельно не переносят. Пришлось лететь в Москву.

 

Павел Тихонович Широков должность начальника управления «Главзолото» Министерства цветной металлургии занимал четыре года, то есть с момента создания самого министерства. Умный и дальновидный человек, Широков всячески поддерживал артельщиков, ежегодно дающих в казну более тридцати процентов золотого запаса, многих знал в лицо, на многих приисках побывал, но до Колымы как-то не добрался. В этом году Широков решил заполнить пробел и познакомиться с наиболее сильными председателями старательских артелей Магаданской области. Я не входил в их число, но поскольку сменил известного среди золотопромышленников Курехина, был помечен, как перспективный и в списке шел последним.

 

11 мая 1969 года я неторопливо шел по Калининскому проспекту вверх от Арбатской площади. Изумительно теплое солнышко приятно грело, легкий ветерок не позволял вспотеть, до назначенного времени оставалось 36 минут, а до крыльца Минцветмета оставалось-то не больше сотни шагов. Москва шумела, галдела и куда-то неслась, меня обгоняли попутчики, казалось, что я всем мешаю. Но желания включиться в общий темп ходьбы не было ни капельки.

 

Дойдя до ярко раскрашенной небольшой церквушки, обнесенной чистеньким забором из стальных крашеных прутьев, я остановился. Церковь, ограда, церковный дворик абсолютно не вписывались в стеклобетонный экстерьер Калининского проспекта. Я, к своему стыду, еще ни разу не был в церкви. Более того, церковь и я были однополярные, а потому отталкивались друг от друга. Церковь, конечно, стояла на фундаменте и оттолкнуться не могла, но меня она прямо-таки отшвыривала от себя. Объяснялось все просто — это был запретный плод. Советская власть капитально вбила в умы молодого поколения неприятия религии. Я четко знал, что за посещение храма, чтение Библии, отмечание церковных праздников партийных исключали из КПСС, а комсомольцев из комсомола. Из последней организации я вышел самостоятельно по стечению обстоятельств. Не добрался комсомол до артели на Чукотке, кстати, и партия коммунистов тоже. Но вот прямо сейчас возникло непреодолимое желание войти внутрь. Я шагнул в сторону ворот, оглянулся по сторонам, сердце учащенно застучало в ребра. Запрет, вбитый в мою башку, все еще был силен, и он победил. Я сделал глубокий вдох, махнул, как крыльями, обеими руками, сбросил наваждение и отправился на противоположную сторону проспекта к первому из четырех домов-книжек, ставших символом Нового Арбата.

 

Пройдя еще немного вперед, я добрался до Минцветмета, посмотрел на часы и ощутил в груди тепло удовольствия. Вчера в ларьке я увидел электронный часы на коричневом браслете. Вместо стрелок на них светились часы и минуты, а в маленьком окошечке мигали в возрастающем порядке секунды. Не купить такое чудо я просто не мог. На прииске мы вообще не носили часов. Я купил по случаю корабельную рынду и дежурный каждый час отбивал склянки. Нам хватало. Теперь же я каждые полчаса интересовался временем и с гордостью смотрел на свое запястье. Задержавшись на крыльце, я с любопытством смотрел на мужские запястья. Увиденное меня радовало: электронные часы были только лишь у каждого двадцатого человека. Я постоял под ласкающим солнцем еще минут 15, повернулся, и увидел в стекле свое отражение в полный рост. И меня впечатлило. Дело в том, что по дороге в гостиницу Минцветмета, расположившейся на углу Гиляровского и Трифоновской, я заскочил в универмаг и купил костюм-двойку, рубашку и галстук, после чего продавщица, дай ей Бог здоровья, посоветовала зайти в обувной отдел. По дороге в обувной я увидел салон-парикмахерскую и зашел постричься-побриться. Это было нечто невообразимое. Красавица в белоснежном обтягивающем халатике, под которым ясно просматривались такие же завораживающие белизной лифчик и трусики, помыла мне голову, постригла и сделала укладку с феном. Я о том, что такое делают мужчинам, даже не слышал. И, получив квитанцию для оплаты в кассе почти на три рубля, я доставил себе еще одно огромное удовольствие: проскользнул рукой по ее бедру от пояса и до дна кармана, в котором оставил рублевую бумажку. Красавица улыбнулась и предложила приходить еще. А куда я денусь! Я теперь каждый свой прилет в Москву буду начинать с салона-парикмахерской. В гостинице я переоделся, достал из дорожной сумки небольшой черный портфель из натуральной кожи — дал на прокат Долгов за бутылку коньяка, и вот теперь смотрел на свое отражение в стекле и не узнавал. Время встречи приближалось, и я потянул на себя высоченную тяжелую створку двери.

 

Начальник управления «Главзолото» мне очень понравился. Деловой мужик, знающий проблемы старателей, говорящий на одном языке с нами, он вызвал уважение к себе. Да и внешне соответствовал своему статусу: крупный мужчина лет пятидесяти с проседью в волнистых черных волосах, грубо вырезанное лицо не отталкивало, а наоборот, придавало значимость. Длилась встреча 15 минут, из которых 14 говорил я и одну минуту — Широков. А главное, он обещал поддержку и вручил мне визитку с номером своего телефона.

 

Впечатление от встречи с начальником управления не могло унять тревогу: сегодня запустили промприбор, а с учетом разницы во времени уже наверняка успели и золотишка намыть. Внутри зудело нетерпение и я, выйдя из министерства, почти бегом помчался на переговорный пункт позвонить домой. Соединили с Сеймчаном на удивление быстро, через час.

— Алло, Ефим Рафаилович, здравствуйте.… Алло. Алло. Девушка, дайте связь.

— Кербиев, Кербиев, я слышу тебя — заорал в трубку знакомый голос.

— Ефим Рафаилович, хорошо слышишь?

— Да чтобы да, Витя, так нет. Говори погромче.

— Какие новости с прииска? — во все горло закричал Кербиев

— Так 962 грамма сняли с прибора.

— Слава тебе, Господи. Состоялось. Замечательно, Ефим Рафаилович, передавай всем привет, я за пару дней доберусь до вас.

Цифра соответствовала ожидаемой, а, значит, вселяла веру в успех затеянного дела, теперь все зависело от моих организаторских способностей.

 

Новый повар

 

Погода по-прежнему радовала, настроение ей соответствовало и я решил от центрального телеграфа до Белорусского вокзала пройти пешком. Перед самой площадью Маяковского на противоположной стороне улицы я заметил светящуюся зеленую надпись «Ресторан София», и направился туда. Есть не особенно хотелось, но на аэровокзале, куда я направлялся, лучшим блюдом из еды могла быть разве что «осетрина второй свежести». Увидев в меню говядину разварную, я заказал ее и не ошибся. На большой тарелке лежал хороший кусок ароматной томленой говядины, политой соусом с корнишонами, маринованными грибами, пикулями. На гарнир подали итальянские макароны на порционной тарелочке, обсыпанные сыром, сухарями, запеченными до корочки и щедро облитые сметаной. Заглянув в меню, я покрутил головой: в строке «говядина разварная с итальянскими макаронами» значилось 3 р 60 коп. Ресторан был так себе, средней паршивости, но все поданное на стол понравилось. Я люблю мясо и знаю в нем толк, это блюдо приготовлено было отлично. Салат тоже был неплох. Сыр в нем горчил, но видимо так положено. Не знаю, сыр — не мой конек.

 

Душистая говядина переключила мои мысли на другую тему, и в голове возникла шальная мысль. Она не была спонтанной, я задумывался об этом на прииске, просто тут решил, что подвернувшийся случай не надо упускать, и надо прямо сейчас провести разведку боем. Я попросил позвать шеф-повара. Увидев низкого толстого человека лет шестидесяти с лицом Евгения Леонова, понял, что ничего не получится, но все равно предложил поехать на Колыму, кормить старателей.

— Очень-очень неожиданно, молодой человек. Даже заманчиво, я бы сказал. Но медкомиссию я не пройду, сердечко тамошних условий не выдержит. Хотя, — шеф-повар присел за стол напротив Кербиева, — могу предложить су-шефа. Парню сорок лет, талант есть, амбиций хватает, деньги нужны.

— А что такое су-шеф?

— Это в ресторанной иерархии мой заместитель. Делает всегда больше, чем я, только последнее слово остается за мной.

 

Разговор с Данилой, так звали су-шефа, затянулся минут на сорок. Иногда его вопросы ставили меня в тупик. Я, шевеля мозгами, искал ответ, а Данила, понимающе покачав головой, продолжал:

— Виктор Сергеевич, но ведь вы понимаете, что на керосинке обед на артель не приготовишь, а костер — он только для турпоходов хорош?

— Но ведь наш повар готовит сейчас на костре на всю команду.

— Так ведь поэтому Вы меня и зовете, что костровая пища Вас не устраивает.

Затронули наличие кухонного инвентаря, посуды, к тому же Данила дал список специй, которые нужно купить «тут неподалеку, в Елисеевском магазине».

— Нет, дружище, я уже на самолет отправляюсь. Забери перечень себе и вот тебе 100 рублей. Купи сам.

— Да что Вы, Виктор Сергеевич, я ж еще не сказал, что еду к Вам.

— Не сказал, но подумал. Так что три дня на то, чтобы посоветоваться с семьей, тебе хватит?

— Хватит, Виктор Сергеевич. Я вообще-то не против, вот только у меня жена и два сына-школьника.

— Данила, ты у нас будешь не артельщик, а наемный рабочий — это существенная разница. Артельщики получат свои деньги после окончания сезона. Тебе будем платить ежемесячно, плюс подъемные пол оклада и оплаченный проезд, плюс на прииске полное отсутствие магазинов и тратить деньги будет негде. Так что шли в Москву свою получку, и семья без тебя бедствовать не будет.

 

Из ресторана я вышел с довольной рожей от удачной сделки, а я именно так расценивал привлечение толкового повара в артель. Я не мог объяснить, откуда во мне эта тяга к организации бытовых условий. Хотя, один рассказ человека, побывавшего в командировке в Японии, я крепко запомнил.

 

Человек был на комбинате по производству горно-обогатительного оборудования, беседовал с руководством комбината. Был конец рабочего дня, и он в окно увидел, что к проходной подали автобусы. Все выходящие садились в автобусы под разными номерами и разъезжались. Человек восхитился сервисом, а директор поясняет: «Нет, обычно они самостоятельно разъезжаются по домам. Но по прогнозу скоро начнется дождь, а люди утром вышли из квартир без зонтов. Они промокнут, заболеют и мои убытки превысят мои расходы на автобусы». Вот это акула капитализма! Вот это забота о своей прибыли. Учиться у них надо!

 

Меня развеселила еще одна история, когда этот же человек спрашивает директора, как тот поощряет рационализаторов.

— А кто это такие? — интересуется директор.

— А это когда рабочий видит, что можно удешевить конструкцию или ускорить обработку детали и подает рационализаторское предложение.

— Я уволю того конструктора и того технолога, после которых рабочий может что-то улучшить.

Я от души рассмеялся собственным мыслям, понял, что вагоне метро полно людей, замолчал и смущенно посмотрел на окружающих. За придурка меня, похоже, не приняли, но улыбки на лице были у многих.

Размышления прервались объявлением машиниста: «Станция «Аэропорт», осторожно, двери открываются». Начался путь домой, на прииск.

 

Наезд на старателей

 

Вашу мать, пацаны несмышленые. Дети, ешь твою в медь! — я психанул, потому что первое, что услышал, выйдя из вертолета, это сообщение о посещении прииска двумя бандитами. — Ну, и кто был главным ребенком? Кто переговоры вел?»

За меня оставался Иван Пригода, но стоящие рядом старатели повернули головы к бригадиру. «Давай, Петро, рассказывай подробно» — я увидел пустой ящик, перевернул его и присел. Старатели выстроились полукругом.

— Ну, это, начальник, та усе ж нэ так было. — Замямлил бригадир. — Мы же им ничого нэ обещали. Мы просто трохи выслушали их.

— По делу, по делу говори, — перебил я бригадира.

— Так, я и говорю. — Петро еще больше смешался. — Летел МИ-4 по-над речкой и раптом приземлився. Вот ни с того, ни с сего приземлився прямо на землю. Вышли двое: капитан милицейский и бандит с охотничьим ружьем. Я такое ружье видел, это пятизарядный автомат двенадцатого калибра. И держит его в руках, а не на плече. Подходят, значит, и ни тоби здрастэ, ни мени допобачення, а прямо старшого спрашивают. Иван и выходит вперед. А они ему: расценки, мол, знаете? А кто их знает, эти расценки и, главное, на что расценки-то. Иван и растерялся. А я спросил. Я, значит, спрашиваю, а бандит и говорит, мол, что ж вы, ребятушки, за рыжьем пошли, а бывалых-то и не спросили. Здесь разрешения властей мало, тут наш дозвил потрибно отримати. А наш дозвил стоит 10% от стоимости намытого золотишка. Раз в месяц, перед отправкой партии в город, будете нам отсыпать. Тут-то Егор с тремя парнями взяли в руки ломы и предложили убраться. А мент на ломы показывает и говорит, мол, вы сначала разрешение на оружие покажите. Издевается так, значит. А Егор в ответ: ты мозги не компассируй…

— Насчет компостирования мозгов не было сказано, Виктор Сергеевич. — перебил бригадира Егор, бородатый мужик под метр девяносто и с кулаками размером с кувалду, — Я сказал, чтобы…

Последовал отборный трехэтажный мат. Напряжение спало, все дружно заржали, как будто услышали слова Егора впервые. Неожиданно для себя я расхохотался и попросил кружку воды. Небольшими глотками выпив пол-литра холодной, со льдинками, кристально чистой речной воды, я предложил Петру продолжить.

— Так вот, когда Егор сказал, чтобы ему мозги не компассировали — раздался дружный хохот, — то мент и говорит, мол, он зам начальника милиции Сеймчана, облетает вверенный ему район. А сейчас они постреляют по нам, десяток человек убьют, представят как вооруженное сопротивление законной власти. Тут и Егор лом положил на место.

— Да Виктор Сергеевич, ну, если бы только бандиты были, мы бы управились. А то бандит и при милиции с удостоверением. Я знаю, как тут быть? — Егор виновато развел руками.

— Ладно, Егор, проехали. — успокоил я его. — Не бить же тебе его ломом на самом деле. Опишите мне его, буду в Сеймчане, с ним встречусь.

 

Это была единственная неприятность на прииске. Промывка шла полным ходом. Взрывные работы провели до моего прилета и теперь, натужно ревя, по берегу ползал трактор, сгребая золотоносную породу к промприбору. «Беларусь» ковшом загружал породу в бункер. Промприбор грохотал, с шумом гоня по решеткам раздробленные кусочки породы. Каждый занимался своим делом, а я вдруг почувствовал, что смотрю на окружающее глазами постороннего человека.

Вокруг все еще было белым-бело, но на южных склонах сопок и по берегам реки снег растаял, обнажив тёмно-серые скалы и бурую от прошлогодней травы землю. У подножия сопок редко торчали из снега черные палки, символизируя деревья. Солнышко пригревало, поэтому народ работал в легких брезентовых куртках, но ночью был хороший минус, что было видно по ледяной бороде, свисавшей по бокам промприбора. Борода таяла, и с нее крупными каплями падала на землю вода, заледеневшая ночью. Речка набирала силу и ее поверхность была в промоинах, но в целом лед на реке еще стоял. Бурное снеготаяние ожидается через месяц, вот тогда вода поднимется на два-три метра и с сумасшедшей скоростью понесется к Колыме, стремясь поскорее отдать ей лишнюю воду. Полигон жил на всю катушку, несмотря на не совсем подходящие климатические условия.

Я поднялся на пригорок, на административно-жилую часть территории прииска. Здесь весенний разлив людей не достанет, да и вид отсюда открывается чудесный. Казалось бы, суровый, безлюдный край, а завораживает своей чистотой.

В кухне-столовой возился Салахетдин. Поздоровавшись со мной, он не стал отрываться от дел, готовя старателям обед. А меня вновь захватили проблемы питания. То, что пригласил столичного повара — это хорошо, но недостаточно. Надо бы вести промывку круглосуточно. Ночей на этой широте почти не бывает, а простаивающая, пока люди спят, техника — недополученный доход. Смена 12 часов — так работает наша артель, так работают другие артели. Но ничто не мешает запустить еще одну смену. Если за смену с промприбора снимается килограмм золота, то за сутки съем будет 2 кило. И потому столовая должна работать круглосуточно. Прекрасная идея, но почему другие так не работают? Ведь артели организовывают умные люди, умеющие денежку считать.  Надо с экономистами поговорить.

 

Нововведения в регламент прииска

 

Идея с круглосуточной промывкой оказалась экономически невыгодной, я от нее отказался, но появилась новая. Через 12 дней однообразного изматывающего труда я собрал старателей: «Мужики, знаю, что устали, что пора ужинать, я вас долго не задержу. С сегодняшнего дня объявляется новый для артели режим работы. Сейчас идете на ужин, где вас ожидают 2 новости. Первая: еду сегодня готовил новый повар, работавший до этого в московском ресторане. Вторая: на столе будет водка. Бутылка на троих. Не халява, из зарплаты вычтем».

Мужики загалдели, усталости как ни бывало, настроение поднялось и они потянулись к затянутому с трех сторон брезентом навесу, под которым стояли сколоченные из длинных строганых досок столы.

«Куда?! — Тормознул я старателей. — Я не закончил! Завтра никто не работает. Услышали? Топим баню, отдыхаем, развлекаемся, вкусно едим. Водку не пьем. Таким у нас будет каждый тринадцатый день работы. Выпивку выставляем вечером перед выходным.»

Народ явно пришел в хорошее настроение и тут кто-то крикнул: «А если я водку не пью?». После секундного замешательства я сориентировался: «Все непьющие кладут мне на стол заявления. Водку будем выставлять только для пьющих, а остальные получат компенсацию в рублях».

— Согласен.

— Годиться, я тоже подам.

— Я «за».

— Я сюда за деньгами приехал, а не водку пить. Вот если бы за казенный счет!

Мужиков, которые предпочли деньги, оказалось 11 человек, причем все они были с Украины. Да, они и в других вопросах отличались прижимистостью. Когда довольный народ разбрелся по своим делам, ко мне с видом побитой собаки подошел Салахетдин:

— Виктор Сергеич, а как же я? Я разве плохо готовлю?

— Ты кем у нас числишься, Салахетдин? — Я присел и показал ему на соседний ящик.

— Я рабочий на промприборе, но с коэффициентом 0,7.

— Правильно. А теперь пойдешь на промприбор с коэффициентом Единица. Ты где готовить учился?

— У папы, он дома готовит еду.

— А Данила в институте на кулинарного технолога выучился, работал в столичном ресторане помощником шеф-повара.

— Виктор Сергеич, а, может, ему помощник нужен?

Я видел, что Салахетдин категорически не хочет брать в руки грабли вместо поварешки.

— Все, отдыхай, как все, и на работу к промприбору. Не хочешь — отправлю ближайшей вертушкой в Сеймчан.

 

Старателям же я приготовил еще один сюрприз, и утром на двери балка, в который еще никто ни разу не входил со дня начала промывочного сезона, появилась табличка «Балок отдыха», и отсутствовал замок. С новшеством разобрались быстро. Выбросили из балка волейбольный мяч и тут же попытались устроить футбол. Но фокус не удался, бегать по камням было неудобно, да и мяч отпрыгивал от них в непредсказуемом направлении. Все-таки стали в круг и переключились на волейбол. Любителей работать головой ожидали шахматы и шахматные часы. Они тут же попытались сесть за стол, но дежурный по балку выпроводил их под навес: «Здесь люди новости будут слушать». К шахматистам отправились и доминошники. Но нашлись и такие, кто расположился внутри балка в удобных креслах и блаженствовал в обсуждении новостей, которые принимала на стационарную антенну большая, размером с положенную на бок табуретку, радиола «Мир». Особенно все развеселились, когда наткнулись на одну из китайских радиостанций. «Колосс на глиняных ногах», «Бумажный тигр», «Последнее предупреждение» — этими выражениями была наполнена вся речь китайских дикторов.  Нашли и «Голос Америки», по которому читали повесть неизвестного автора Солженицына. Повесть про Ивана Денисовича понравилась. Были среди нас люди, не понаслышке знакомые с лагерной жизнью, так они слезы вытирали. Нашлись и такие, кто, взяв книжку, завалился на свою кровать и отдался пассивному отдыху.

 

Баньку к вечеру истопили на славу. Мужики исхлестали о тела 8 веников до голых прутьев. Из парилки выскакивали гуртом и, сломя голову, с воплями бежали к реке и бросались в холодную воду. А на ужин новый повар каждому вручил деревянный шампур с сочным, румяным шашлыком. «Эх, вот сегодня бы водки» — сожалели мужики.

 

Первый рабочий день после отдыха начали так, будто это был первый день сезона. Я понял, что не ошибся: отдых пошел на пользу, надо давать людям передышку. Обойдя хозяйство, я вошел в свой балок, включил радиоприемник, поймал «Маяк» и заслушался. Эдита Пьеха пела про маму. Пела трогательно, пела так, как может петь только любящая дочь, обращаясь к любимой маме. Я сел за стол, обнял голову руками и из глаз покатились слезы. Стесняться было некого, поэтому я не вытирал их, давая возможность течь из внутренних уголков глаз вдоль носа на подбородок. Как только песня кончилась, я тут же выключил приемник и отдался воспоминаниям. Я любил родителей. Они, похоже, не знали об этом, потому что приезжал я ненадолго, писал редко и мало. Деньги высылал, но это не в счет. Я любил обоих, и запой сейчас кто-нибудь такую же трогательную песню о папе, я б также не удержался от слез. Так что ж я за бестолочь такая? Как я могу так мало отдавать им своей любви?

Сентиментальность — не мой конек, поэтому через 15 минут мозг был готов к трудовым будням. Мама с папой опять остались ни с чем.

 

Теперь с охраной

 

В Сеймчан я полетел только 2 июня. Надо было порешать кое-какие вопросы с Долговым, да и в конторе побывать. Я не был готов к созданию полноценной базы на прииске, поэтому наемные работники, не занятые непосредственно добычей золота, трудились в Сеймчане, полностью подчиняясь главбуху. С конторы я и начал. Просмотрел документы, поговорил с людьми, дал указания, послушал отчеты, после чего позвонил Долгову и договорился о встрече.

 

А пока оставалось время и можно повидаться с милиционером. Тот больше не появлялся на прииске, но неровен час, опять примчится. А там и до беды не далеко. Я впервые столкнулся с откровенным вымогательством, да еще под угрозой оружия. Скорее всего, Курехин знал об этом, но никогда мне не рассказывал. Грабеж с участием милиции — до моего ума не доходило, что такое бывает в жизни. Ну, и как говорить с этим ментом поганым? Нет, платить не буду однозначно, мною он подавится. А вот разрешение на ружья надо получить и людей в охрану нанять. Старатели пусть золото моют, воевать — это не их дело. Да и кассу с намытым золотом охранять надо. Нет, к менту попозже пойду, надо сначала с Долговым поговорить, что к чему и как. Он мужик опытный, подскажет.

 

Разговор с Долговым получил неожиданную развязку. Владимир Иванович просто снял трубку с телефона и набрал три цифры: «Алло, Петр Семенович, здравствуй, Долгов. Ты зачем на Коркодоне моих артельщиков пугал? … Ты, и перепутал? Не смеши…  Ага, у меня председатель …  Он зайдет к тебе. Ты, кстати, помоги ему, позвони в разрешительный отдел. Надо же ему от твоих сборщиков податей обороняться … Да шучу, шучу, но разрешение помоги оформить… Ладно, пусть охотничьи».

Долгов положил трубку: «Все слышал? Собирает он дань с диких старателей, да не мое это дело. Бог ему судья. Но трогать моих он не может, вы ему не по зубам. Иди к нему прямо сейчас, он извиниться хочет. Ему война со мной ни к чему. Да, карабины оформить сложнее, но двустволки, думаю, тебя устроят».

 

Охотничьего магазина в Сеймчане не было и я на следующее утро с разрешением на 4 охотничьих ружья, оформив командировку, полетел в Магадан.

 

Мне удалось купить три «советских Зауэра», лучшие на сегодняшний день охотничьи ружья модели ИЖ-54. Это для охранников. И для себя приобрел мечту охотника пятизарядный полуавтомат МЦ-21-12. С ружьями просто повезло: в торговый зал вошел Боря Семин, с которым работали вместе у Курехина. Встреча была бурной, с обниманиями и похлопываниями, после чего Боря завел меня не куда-нибудь, а в кабинет директора магазина: «Андрюха, привет. Друг мой, Кербиев. Сейчас в Среднеканском районе моет. Подбери ему оружие из того, что на витрину не ставишь. Ну и, сам понимаешь, патроны нужны на крупного зверя в человечьем обличье, поэтому не ошибись с дробью, надо, чтобы била не насмерть. Да, и ножи из хорошей стали».

 

Выйдя из магазина, я понял, что погорячился и таскать по Магадану 25 килограммов мне не очень хочется. Договорился и оставил ружья с патронами в кабинете директора, а сам отправился на биржу занятости населения. Там за пару часов подобрал пятерых ребят, отслуживших в десанте, дал им время до утра на сборы и отправился в гостиницу. На сегодняшний вечер по плану еще входила проститутка. 4 года корабельной службы плюс 8 лет в чукотской тундре не способствовали встрече с той единственной, которая станет спутницей жизни. Хорошо, что есть девицы, способные дать наслаждение и плевать, что они делают это за деньги. Каждый и каждая зарабатывают как умеют, и в работе этих девиц нет ничего плохого.

 

Монашество было мне чуждо, женщину я хотел постоянно, а в лирические моменты души думал о женитьбе и хотел ее, но не видел места, где можно встретить подходящую кандидатуру. На Крайнем Севере вообще переизбыток мужчин, и они с этим мирятся, но на несколько месяцев в году они, как гуси, улетают в теплые края, наполненные ласковыми, нежными, любящими женщинами. В гости к родителям я приезжал ежегодно, но на недельку-другую, больше не выдерживал. И тут пару не искал. Были девчонки, которые клеились ко мне в школе, но они все повыскакивали замуж. Нашлась в Сеймчане буфетчица Наташа Васильева, пригожая женщина чуть за тридцать, но она безумно была влюблена в женатого инженера с комбината. Тот приходил к ней 2 раза в месяц по расписанию. Думаю, Наташиному организму этого не хватало, потому что уже на втором посещении буфета я договорился с ней о встрече. Всем Наташа была хороша, но два момента никак не устраивали меня. Во-первых, во время сезона я не часто бывал в Сеймчане и не имел ни малейшего представления о том, сколько еще мужиков восполняют ей недостаток любви. Во-вторых, она не могла лечь в постель, не выпив пару-тройку рюмок коньяка. Это напрягало мой непьющий организм.

 

Сегодняшний вечер с проституткой прошел штатно, накопившееся напряжение было сброшено. Мужики говорят, что у них после секса наступает усталость. Я же ощущаю прилив сил, мне хочется петь, я люблю всех на свете. На меня женщина действует, как эликсир бодрости. А утром на прииск мы отправились уже вшестером и при ружьях.

 

«Сталинец» может работать эффективней

 

Еще работая бульдозеристом я задумывался о нерациональном использовании трактора. В должности зама Курехина моя голова была забита другими проблемами, а теперь я председатель и просто обязан внедрять более экономичные методы добычи золота.

— Антоша, садись. — я возбужденно прошелся несколько раз от стенки до стенки по кабинету и хлопнул ладонью по столу. — Смотри. Вот промприбор. Вот, — провел ладонью по столу, — площадь, с которой мы бульдозером гребем пески к промприбору. На 150-200 метров уезжаем. Чуешь?

— Что чую-то, Витя? Все так делают. И нам, стало быть, так положено.

— Вот то-то и оно, что мы не как все. Мы хотим зарабатывать. Мы хотим жить в достатке. А поэтому бульдозер будет удаляться от промприбора не более, чем на 40 метров.

— Так ведь мы тогда замучаемся промприбор таскать с места на место.

— А ты прикинь: сколько соляры мы сжигаем, переведи на деньги. Это наши деньги, наши расходы. А сколько денег мы потратим на перенос промприбора? Да, скажешь, время будем терять. Не кипишуй, Антоша. Сколько времени промприбор простаивает в ожидании, пока бульдозер подгребет пески? Вот тебе работенка на ближайшие пару часов: просчитать экономическую составляющую моего предложения. Жду, Антоша.

 

Через час Антон Белов подошел ко мне, подождал, пока я бурно обсуждал с мастером периодически возникающие проблемы на промывке. Наконец, деликатно покашлял, и я повернулся к Белову:

— Ну, Антон, я прав?

— Не совсем, Витя. Слушай, трактор за сезон сжирает около 40 тонн соляры. Если мы будем переставлять промприбор, он все рано будет сжигать 40 тонн, потому что работать будет по-прежнему 12 часов в сутки. О какой экономии ты говоришь?

Слушай, дорогой, ты совсем не понимаешь? Ты сколько классов учился? Так вот, Антоша, солярки уйдет столько же, но на промприбор «Сталинец» подаст песка в три-четыре раза больше, значит, себестоимость золота снизится и доходы возрастут. Ты не забыл, что цена, по которой мы сдаем золото комбинату, фиксирована и пересмотру не подлежит? Я дал тебе 2 часа, ты подошел через час, потому и не докумекал самостоятельно. Иди Антоша, и посчитай в свете того, что я тебе рассказал.

 

Консолидация с геологоразведкой

 

На сентябрь я наметил лететь в «Главзолото» к Широкову. Идея, с которой я собрался в Москву, была замечательная, хорошо продуманная и просчитанная, но никто в ее перспективность не верил. Традиционно сложилось так, что геологи по своему собственному плану ведут разведку местности, обрабатывают результаты, оценивают перспективность, согласовывают и что-то делают еще, а потом уже на уровне Минцветмета принимается решение о разработке полигона. Разведка и разработка — два никак не связанных между собой на административном уровне направления деятельности, а это убыточный способ производства.

 

Да, можно завершить работы на Коркодоне, вывезти оборудование, сесть в кабинете Долгова и вместе с ним подобрать новое золотоносное поле для старательской разработки. Но ведь есть такое слово «хозрасчет». Умница Косыгин, так все по полчкам разложил. Почему же социалистический способ производства не жалует его? Уже 4 года прошло со дня публикации Косыгинской реформы. Конечно же, я не знал, как обстоят дела в других отраслях, но в золотопромышленности понятия прибыльности и прибыли до сих пор не внедрялись и в отчетности не фигурировали.

 

А ведь проблему можно решить. Для этого надо, чтобы геологи пришли на мою территорию и начали разведку на прилегающих к полигону площадях. В то, что там может оказаться запас золота, достаточный для промышленной добычи, никто не верил. Но очень велика вероятность того, что, для артели «Заря» эти запасы будут в самый раз. На карте строго очерчена зона, в которой артель может мыть золото. На этом участке взяты пробы, определено содержание золота в граммах на кубометр породы и назначена цена за каждый сданный грамм.  Золото, снятое за пределами этой территории, будет расцениваться, как незаконная разработка месторождений полезных ископаемых. Так какого черта не поковырять землю за пределами очерченной зоны? Ведь расширение полигона всегда экономически выгоднее, чем сворачивание работ, а потом, после разведки, возвращение в те же края.

 

Я прошел геологических чиновников снизу до самого верха, но безуспешно. Понял одно: начальник геологического управление боится потерять независимость, работая в таком тесном контакте с промышленниками, а партийные органы с подачи прокуратуры боятся, что разведка будет проплачена старателями и геологи занизят содержание золота в пользу последних. С этими соображениями я и полетел в Москву.

 

К Широкову я попал только на следующий день после прилета. Павел Тихонович приезжих принимал строго по очереди и в определенные часы, а желающих попасть к нему было предостаточно. Это говорило о плохо поставленной работе на местах, если для решения проблемы надо было лететь в центр.  Но в целом успокоило меня. Если народ сюда летит, то тут на самом деле решают вопросы.

 

В кабинете начальника «Главзолото» ничего не изменилось, кроме календаря. Теперь на стене висел ярко оформленный лист размером с половину ватманского листа, фотографией какого-то прииска на нем и календарем на сентябрь месяц.

 

Принял Павел Тихонович по-деловому, без каких-либо «а как там у вас?». Выслушал, покрутил в пальцах завиток волос над ухом и предложил пару дней подождать:

— Ты знаешь, я заинтересовался. Но принимать предложение с бухты-барахты я не обучен. Мне нужно поговорить со специалистами, и в первую очередь, с экономистами. Поезжай домой, но будь на связи. Я позвоню тебе. И обязательно познакомься и поддерживай связь с начальником производственного объединения «Северовостокзолото» Брязгуновым. Вот тебе его телефон, а я сегодня же скажу ему о тебе. Там у вас не все спокойно, Брязгунов поддержит.

 

В Москву я прилетал второй раз в жизни, и она мне понравилась. Погода позволяла, поэтому с удовольствием направился к центру пешком. Когда впереди выросла Триумфальная арка, я понял, что пошел не в ту сторону, вспомнил из прочитанного, что где-то здесь должна быть Бородинская панорама и захотел побывать в ней. На кассе висело объявление, что сегодня панорама закрыта на санитарный день, но справа от кассы стоял огромный из стекла и бетона, раскрашенный во все цвета радуги универмаг. Два часа в универмаге пролетели незаметно. Я терпеть не мог магазинов, особенно крупных, но тут не удержался. Вышел из универмага с двенадцатью механическими бритвами. Увидев такое чудо, работающее от пружины, я не удержался, чтобы не купить бритвы мужикам. Денег хватило только на двенадцать. Ну, ничего, там они или жребий кинут, или по очереди бриться будут. Но в том, что они обрадуются, я не сомневался. На прииске с электроэнергией была напряженка, розетки стояли не во всех балках. Для бритья грели на керосинках воду, в чашечку строгали мыло и взбивали в пену кисточкой для бритья, заправляли станок лезвием «Нева» и скребли щетину раз в два-три дня. Удовольствие было ниже среднего. До самолета оставалось еще 6 часов, но бродить надоело, я решил ехать на аэровокзал, где проводили регистрацию на рейс и доставку в экспрессах к трапу самолета.

 

На третий день после возвращения в кабинет зашел главбух: «Виктор Сергеевич, тебя межгород к телефону». Я пулей полетел к аппарату:

— Алло, Павел Тихонович? Здравствуйте, Кербиев у телефона.

— Здравствуй, Кербиев. Ты сколько времени намерен этот полигон разрабатывать?

— При заключении договора определили срок 5 лет. Я внедрил некоторые организационные мероприятия, убрал простои промывочного прибора, производительность рабочих повысилась в связи с полноценным отдыхом после работы. Павел Тихонович, я закончу работы на полигоне Коркодон в семьдесят втором году. Скорее всего летом, в середине сезона.

— Годится, Кербиев. Согласие, считай, ты получил. План на будущий год сверстан, там тебе места нет. А в семьдесят первом начнут геологи рядом с тобой работать.

 

Друзья, конец ознакомительного фрагмента. Заполните форму, и я вышлю на Вашу почту ссылку на роман в форматах .pdf и .fb2. Мне очень нужен Ваш отзыв о романе. Напишите его и получите в подарок роман «Пути Господни».

Спасибо.