Кербиев рассказывает

— 1 —

Я понимал, что каждый день следаку не о чем со мной разговаривать. Он ищет улики, поэтому меня не трогает уже четвертый день. Как отыщет — мне мало не покажется. Вообще я уже устал от Ляпина, от его непереносимого дуболомства. Пока меня петух жареный не клюнул, я с уважением относился к милиции. Читал детективы и переживал за них. Кто они на самом деле, я понял только в последние два года. На синем глазу нести бред сивой кобылы и требовать от меня подтверждения — это же в страшном сне не приснится. Хотя, я не совсем прав. Есть среди моих знакомых пара прекраснейших людей, причем один из них майор, а другой полковник и оба из уголовного розыска. С одной стороны выходит, что не все такие, а с другой — Ляпин подорвал во мне веру в справедливость.

Когда вертухай крикнул: «Кербиев, на выход с вещами», я послушно поднялся, сцепил руги за спиной и потащился к дверям. «Я сказал, с вещами» — крикнул вертухай. Я развел руки в стороны, показывая, что нет у меня ничего. Похоже было, что меня из СИЗО переводят в другое место. Возможно, в Сеймчан, на следственный эксперимент, Ляпин что-то такое говорил. Закончилось все неожиданно. Передо мной распахнули дверь и сказали «Свободен». В Гаражном переулке было безлюдно и не понимаю, как я мог не заметить, что в паре метров от крыльца стоит адвокат Светлана Львовна. Высокая, худощавая, в сером строгом одеянии, гладко зачесанными и собранными на затылке в пучок волосами. Она показалась мне божеством, спустившимся на землю. Я кинулся к ней, подхватил на руки и прикипел к ее губам в поцелуе.

Она пояснила, что сама не знает всех подробностей, но сработали коллективные жалобы в Генпрокуратуру и лично Леониду Ильичу Брежневу. Кто читал жалобу на имя Брежнева неизвестно, какая из них сработала — тоже неизвестно, но я на свободе!

Как добрались до аэропорта — не помню, я все еще приходил в себя и пытался осознать, что все позади. Мне никто ничего не объяснил, не принес извинений, не сказал на какой срок отпускают, хотелось верить, что надолго. Света что-то без конца говорила, но я не врубался, я наслаждался свободой. Погода нам благоприятствовала, весь полет светило солнышко, видимость была замечательная, и я с удовольствием рассматривал пейзаж под крылом натужно ревущего до боли в зубах Ил-14. Я не один раз летал в Магадан и обратно, но только сегодня увидел тот край, в котором живу, так пронзительно ясно и с необъяснимой радостью. Меня завораживала морщинами безжизненных сопок земля, реки, текущие по дну этих морщин, а на подлете к Колыме картина полностью изменилась. Гористая местность плавно перешла в долину и залилась изумрудом растительности. Сеймчан построен на правом берегу одноименной реки среди настоящих деревьев. Я совершенно не разбираюсь в них, поэтому все, что с иголками — сосна, с белым стволом — береза, с серым стволом и листьями — дерево. А еще кустарники и трава там, где не положен асфальт. Все это росло по обеим сторонам улиц, по которым мы ехали в автобусе ко мне домой. И это все было доступно мне, я мог потрогать эту зелень, вдохнуть ее запах. Я был на свободе.

Заскочив в гастроном, купили все, из чего можно приготовить еду в течение 20 минут, наскоро поели и Света сказала: «Сын у подруги, а подруга еще не знает, что я вернулась, до утра время есть».

— 2 —

Проснулся я первым. Светлана еле слышно дышала, уткнувшись носом в мое плечо и забросив на мой живот ногу. По телу разливалась благодать, душа пела, и я вспоминал конец вчерашнего дня и половину активно проведенной ночи. Мы ложились, садились, искали лучшие позы, вставали и голые шли пить чай с бутербродами. Я вдруг понял, что впервые не искал наслаждения от секса, а старался доставить удовольствие партнерше. Партнерша приходила в восторг и отвечала мне тем же. Аккуратно сняв с себя ее ногу, отправился в туалет, а когда вышел, Светлана сидела на кровати, свесив обе ноги на пол и закутавшись в одеяло. Я остановился напротив и засмотрелся на нее.

— Витя, не смотри на меня, я не люблю этого, — подумала, встряхнула головой и с отчаянием произнесла. — Я сама себе в зеркале противна. Угораздило же такой родиться.

— Светочка, понятие красоты субъективно. Также я не понимаю фразу «внутренняя красота». Есть человек, есть его поступки, есть его душа и есть взаимопонимание. Я бы назвал все это гармонией. Ты гармонична.

— Но, ведь «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Одно другому совершенно не мешает, а вот когда наоборот, то жить становится труднее, — она грустно улыбнулась.

— Глупая ты, а еще адвокат. Подумай о том, что женская красота и добродетель абсолютно не совместимы. Красота привлекает внимание, женщина к этому вниманию привыкает, начинает ощущать себя особо значимой персоной, а за персоной этой ни шиша нету. Она может быть умной, но мужское внимание развращает, и ум уходит. Красавица не выйдет замуж по любви, она продаст себя тому, кто сможет обеспечить ей беззаботную жизнь. А найдется другой — она с легкостью сменит владельца.

— Что ты говоришь, Витя, — Света искренне удивилась, — красивых женщин очень много, так они все продажные, что ли?

— Светик, есть те, которых люди считают красивыми, а есть те, которые сами себя считают красавицами. Одной надо поработать над собой, чтобы выглядеть на сто, другой красота с неба упала. Та красота, которая с неба, она универсальна, она поражает всех без исключения. Самодельная красота затрагивает определенную категорию мужчин. Одним она нравится, другие пройдут не оглянувшись. И если ты не нравишься самой себе, то это не означает, что ты не нравишься кому-то. Просто у вас разные вкусы, — я видел, как посветлели глаза моей подруги, как порозовели щеки, вскинулась головка. Решил довести ее до логического конца. — Вот, тебе не нравится твоя внешность. А ты почему ничего не делаешь, чтобы изменить ее? Смени стиль одежды. Смени прическу. Знаешь, Светик, я, честно говоря, терпеть не могу гладко зачесанные волосы, да еще схваченные сзади в хвостик. Плевать какой: длинный, короткий. Я люблю на женской голове короткую, до шеи, стрижку. Мой идеал — Мирей Матье. Вот красавица. А прилежи ты ей волосы, и что будет?

Светлана отшвырнула одеяло, опрокинулась на кровать: «Уговорил, подстригусь под Матье сегодня же, а сейчас иди сюда»

— 3 —

Я уже говорил, что сентиментальность — не мой конек. Но прилет на прииск получился из ряда вон выходящий. В горле встал ком, на глаза навернулись слезы, когда я увидел выстроившихся в шеренгу членов артели «Заря», работавших на полигоне. Нет, они не стояли по стойке «смирно», они скорее стояли в очереди на приветствие. Левофланговым и ближним к вертолету стоял Иван Пригода. Он и подошел ко мне первым, обнял, постучал по спине и отошел. Следующим был Егор, за ним Саня Занин, Вовка Полевой и так вся артель. Каждый обнимал, говорил какие-то слова, у некоторых на глазах блестели слезы. Суровые грубые мужики, жесткие и порой жестокие, умеющие постоять за себя, растрогались, как молодые неоперившиеся пацаны. Я видел их искренность, и мне самому с трудом удавалось держаться в равновесии.

Приветствие закончилось приглашением Данилы всей компании к обеденным столам.

«Подождите, мужики, я не один прилетел. Спасибо я за столом скажу всем, а, может, и каждому. Сейчас прошу познакомиться и принять в артель вместо выбывшего механика Петра Ивановича Гаранина. Он разведал для нас то месторождение, на котором мы в следующем году будем добывать золото. Петр Иванович пострадал вместе со мной, его исключили из партии и уволили с работы. Он, конечно, может начать процедуру восстановления, но дело не в этом. Нам нужен свой геолог. Мы с вами гребем зачастую грунт, в котором уже нет золота, и останавливаемся, когда убедимся в этом. Петр Иванович может четко нарисовать границу золотоносного участка и глубины залегания драгметалла. Мы сэкономим гораздо больше, чем потратим на оплату труда собственного геолога. Кто «за»? Против? Воздержался? Спасибо, еще пара дел, и идем за стол». Я распорядился, чтобы Гаранина поселили на место Захара, не забыли показать «удобства во дворе», и пошел в свой балок — сумку бросить, переодеться и лицо сполоснуть.

Мужики постарались. В углу дружелюбно гудела буржуйка, радовала глаз свежезастеленная и заправленная по армейским правилам кровать, вокруг не было ни пылинки, а на столе расположились две вазочки: одна с труднорастворимым пиленым сахаром-рафинадом, другая с моим любимым овсяным печеньем. Все мои личные вещи аккуратно расставили по местам, никаких следов обыска в балке не оставили. Я пощупал ведро с водой: ледяная, видно, пока вертолет приземлялся, ее из Коркодона зачерпнули. Поднял крышку умывальника — он был полный. Потрогал. Батюшки, да в нем водичка теплая. Выгрузил сумку, разделся и поймал себя на мысли, что мне не хочется выходить из этого уюта. Все такое родное, теплое, влекущее. Стряхнув с души лирику, я быстренько привел себя в порядок и отправился в коллектив на ужин в честь моего возвращения.

Народ терпеливо дожидался моего появления, не притрагиваясь к пище. Тихо говорили друг с другом, Гаранина в одиночестве не оставили, он тоже был вовлечен в общий разговор, Данила, держа руки за спиной, ожидал стоя. Когда я приблизился к столу, он втихаря из-за спины показал бутылку водки, в ответ я выставил три пальца. Данила понял, кинул головой, и на столе появились бутылки «Экстры» из расчета одна на троих за исключением непьющих.

Все, что накипело, мы обсудили за столом, но одну проблему, решаемую коллективно, я все же оставил на утро. Во время завтрака взял слово, рассказал о гибели Захара Найденова, о том, что тело его сейчас в Магадане, в морге. Попросил разрешения за артельские деньги отправить его родителям в Донецк и там похоронить. В ответ гробовая тишина. «Мужики, так как поступим? Надо кому-то в Магадан смотаться, там все порешать, есть доброволец?» Совершенно неожиданно люди начали подниматься из-за стола и расходиться по рабочим местам. Хоронить Захара никто не собирался. «Мужики, — я предпринял еще одну попытку, — Захар сподличал, но на него сильно насели. Он не выдержал. Подумайте, каждый бы смог отстоять правду в ущерб себе?» Я понял, что в последней фразе спорол чушь, и тут же был наказан: «Хренового ты мнения о нас, начальник». Люди ушли, я остался один. Решение над было принимать в любом случае. Мне было жалко его родителей, они не виноваты в том, что сотворил их сын. И говорить им об этом я не хочу. Связался по рации с Бернштейном: «Ефим Рафаилович, ты родителей Найденова вызвал? … Тогда возьми в счет моей зарплаты тысячу и отвези им в Магадан. Там, если надо будет, помоги с организацией отправки».

На этом самая грязная страница моей жизни закончилась. Впереди были будни, была работа и была любовь, которая совершенно неожиданно нашла меня.