Развязка

— 1 —

Иван Александрович Сидихин умел признавать свои ошибки, потому что понимал главное: публичное признание ошибки повышает твой авторитет в глазах окружающих и никак не наоборот. Срочно собрав бюро обкома, он объявил о преждевременно принятой политике закручивания гаек на старательском деле, но при этом призвал не расслабляться и усилить контроль за законностью проводимых ими финансовых операций. Прошедший хорошую школу администрирования, Сидихин умел подбирать кадры, ставить им задачи и спрашивать исполнение, но при этом оставался абсолютно безграмотным в экономических проблемах. Он не считал это недостатком, поскольку на «хорошо» сдал в университете марксизма-ленинизма политэкономию социализма. Он четко знал, что с внедрением социалистического способа производства частная собственность интегрируется в единый плановый нетоварный народнохозяйственный комплекс, в который не вписывается артельный метод добычи золота. И свернуть его с этого пути было невозможно, поэтому звонок куратора из Москвы грянул, как гром среди ясного неба.

— Ты что, Иван Александрович, так ничего и не понял? Основа твоей промышленной сферы — горнодобывающая промышленность, и в ее составе разработка золотоносных месторождений. Почему у тебя по Среднеканскому району два месяца подряд не выполняется план по добыче золота?

— Валерий Михайлович, по области план даем, а отдельный район — так это временное явление, чего не бывает. Наладится и там, а мы директору комбината поможем. — аппаратчики не посчитали нужным известить Сидихина о распрях с артелью «Заря», посчитав их незначительными .

— А ты вообще в курсе того, что происходит у тебя в области? Почему твоими проблемами должен заниматься секретарь Центрального комитета?

— Какими еще проблемами, Валерий Михайлович?

Сидихин поздно понял, что промахнулся, такой вопрос взбесит кого угодно. И куратор взбесился, выдал пятиминутный монолог с применением нецензурных выражений, в ходе которого Сидихин прояснил для себя главное: наверху не любят дважды говорить об одном и том же.

После разговора с Валерием Михайловичем он взял лист бумаги, чтобы привести мысли в порядок и законспектировал их. Прочитал. Порадовался логике своих суждений, а они получились следующими.

Следователь прокуратуры арестовал председателя артели за дачу взятки начальнику геологоразведочной партии. Это хорошо, правильно сделал. Изъял всю документацию артели. Артель была парализована, промывка золота прекратилась. Дурак. Ну ладно, посадил в тюрьму председателя, у того заместитель есть, народ хочет зарабатывать, им все равно, Петя или Коля ими руководит, они будут мыть золото, потому что это их деньги. Но вот какой же бестолочью ты, следователь, оказался, чтобы остановить работу артели? А Штольц куда смотрел? Чурка с глазами. Я б ему сейчас влепил выговор с занесением, да, вот беда, беспартийной сволочью прокурор оказался. Не-е-е-т, пора менять, толковые люди среди прокурорских имеются. Завтра же дам команду подобрать, с Москвой, думаю, проблемы не будет. Прислушаются к моему мнению.

— 2 —

В определенные моменты жизни Арнольду Моисеевичу Штольцу хотелось проявить религиозность, свойственную евреям. Знающие люди говорили ему, что Богу можно рассказать все то, о чем умолчишь в разговоре даже с самыми близким людьми. Сегодня Штольцу было очень не по себе. В его голове уже крепко сидела мысль, что начальство желает заменить его на более молодого, и неофициальное известие о том, что из Генеральной прокуратуры едут два «важняка», послужило поводом для разговора с Господом. Ничего хорошего Штольцу их визит не сулил. Московский приятель причину командировки «важняков» не знал.

Арнольд Моисеевич с детства помнил одну-единственную еврейскую молитву, которой его научила бабушка. Он не понимал ее смыла, поскольку с арамейским языком, впрочем, как и с ивритом, не был знаком, не знал, по какому поводу эта молитва читается, тем не менее принялся бубнить заученный текст. Бабушка говорила, что в процессе чтения молитвы очень важно сосредоточить сердце, прочувствовать слова, обращенные к Богу. Но он мало того, что ничего не чувствовал, он еще и слова к концу молитвы забыл. Штольц счел это дурным знаком.

Хотя чего еще млжно ожидать от еврея, который сожалеет о своей принадлежности к своей нации. Да и с Господом у него абсолютно все не ладится. Бабушка многому научила Арнольдика, но, повзрослев, он разуверился в иудаизме. Ну что это за религия, которая построена на пустом трепе между Авраамом и Богом? И плюс к этому детская сказка о «богоизбранном народе». Если уж он избрал этот народ, дал им землю обетованную, то почему окружил их таким количеством врагов? На протяжении тысячелетий идет отчаянная борьба еврейского народа за выживание. Хотя, кто знает, может, они и умные такие стали, что Бог создал им такое жестокое окружение.

Так и не вспомнив концовку молитвы, Арнольд Моисеевич махнул рукой, собрался и, превозмогая внутреннее сопротивление, потащился в прокуратуру   

Следователи по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР вощли в кабинет к Штольцу перед обедом. Представились, сказали, что прилетели разобраться с жалобой Генеральному прокурору от рабочих артели «Заря», попросили помочь с гостиницей, и ушли до самого дня отлета. Работали они 12 дней, допросили 98 человек, зашли попрощаться и поблагодарить за гостеприимство, после чего улетели. Их визит аукнулся в Магадане ровно через неделю.

Именно через неделю Штольц получил из Москвы пакет, в котором лежали бумаги с результатами расследования по жалобе артельщиков и приказ Генерального с объявлением выговора Штольцу и предупреждением о неполном служебном соответствии. Арнольд Моисеевич облегченно вздохнул, вытер вспотевшую лысину, поблагодарил Бога. Он счел такое наказание не слишком строгим, но спускать подчиненным не собирался и первым делом, вызвав секретаршу, распорядился подготовить приказ о вынесении строго выговора начальнику следственной части Селиверстову. А вечером позвонил первый секретарь обкома, и вновь лысина Штольца покрылась испариной. «Галя, — заорал он в трубку селектора, — немедленно Селиверстова сюда».

Селиверстов вошел в кабинет прокурора через 17 минут, которых Штольцу вполне хватило, чтобы собраться с мыслями и принять решение. Каждый этап жизни имеет свой конец. Но жизнь-то еще продолжается, значит, ничего страшного не происходит, просто наступает новый этап жизни. И дай Бог не последний. «Игорь Петрович, — он посмотрел на вошедшего Селиверстова, — да садись уже! Я тут долго думал: тут болит, там болит, память подводить стала, я написал заявление по собственному желанию. Тебе завтра с утра надо побывать у Сидихина, я тебя рекомендую ему на должность прокурора области. Назначать будет Генеральный, но без согласия партии назначение не пройдет».

— 3 —

Утром Селиверстов позвонил в приемную секретаря обкома и попросил разрешения на встречу с Сидихиным. Услышав, что Иван Александрович готов принять его, переоделся в форму с погонами советника юстиции 1 класса и отправился в обком КПСС. От секретаря обкома он ожидал чего угодно, только не этого: Сидихин сразу начал с того, что именно по вине Селиверстова убирают заслуженного работника, своим трудом доказавшего преданность делу, а именно Штольца Арнольда Моисеевича. Тут же нелицеприятно высказался о Штольце за то, что тот предлагает кандидатуру нового прокурора области без тщательного продумывания личных качеств кандидата. Селиверстов не знал, что волна, поднятая жалобой артельщиков, в первую очередь накрыла первого секретаря обкома, и тот просто захотел посмотреть на того человека, который напрямую явился источником неприятностей, поэтому с удивлением ожидал конца воспитательной беседы. Когда прозвучало: «Свободны», он с облегчением вздохнул. Его совершенно не прельщала должность прокурора, не в его характере надзорная деятельность. Не сняли бы со следственной работы, вот тут было бы обидно. Как бы там ни было, а к себе он вернулся успокоенный. Говорить с Ляпиным желания не было, тем не менее вызвал его к себе сразу по возвращении в прокуратуру.

Геннадий Ляпин был членом КПСС, а партия строго наказывала нерадивых, но при этом не давала своих в обиду. На члена партии нельзя заводить уголовное дело, полагается сначала исключить его из рядов КПСС. Но при исключении обстоятельства разбирались самым тщательным образом. Партия хотела быть уверена в виновности этого человека. Селиверстов понял, что не готов объявить Ляпину свое решение, по причине полного отсутствия такового, поэтому, когда тот вошел, распорядился: «Кербиева освободить немедленно, дело прекратить, в — он посмотрел в перекидной календарь, — в семнадцать часов ко мне».

В семнадцать часов в кабинет начальника следственного отдела вошел Ляпин и сел за приставной столик.

— Ну, Гена, и накрутил ты дел, — Селиверстов открыл окно, закурил, сел в кресло, Ляпину сесть не предложил. — Меня, дурака старого, сбил с толку своей убежденностью. Но, скажу тебе, ты в рубашке родился, второй раз от тюрьмы уходишь.

— Виктор Сергеевич,

— Что? — Селиверстов взорвался, — Как зовут меня позабыл? Так говори тогда «гражданин начальник».

— Простите, Игорь Петрович, Кербиев у меня в башке, вот и назвал Вас его именем. Простите. Я в полной растерянности. Не понимаю, что происходит. Эти двое московских что, за две недели лучше меня разобрались? Я два года отдал тому, чтобы выявить преступника и предъявить обвинения, а они за две недели все решили. Да даже адвокат не нашла к чему прицепится, а она, похоже, личный интерес имеет помимо гонорара.

— Так, остынь и слушай сюда. От твоего уголовного дела такая вонь пошла, что мы задохнулись. Штольца снимают с работы, меня в обкоме с дерьмом смешали и объявили кто я есть на самом деле. Никаких местных разбирательств не будет, никакого «по собственному» тоже не жди, увольнение по тридцать третьей статье КЗоТ, пункт кадровики подходящий подберут. С секретарем партбюро прокуратуры согласовано, они там тоже с тобой хотят пообщаться. Но это уже не мое дело. Свободен.

Войдя в свой кабинет, Ляпин сел за стол, отрешенным взглядом осмотрелся. Пора было делать ремонт. По крайней мере, поклеить новые обои и покрасить оконные рамы. Портрет Руденко на стене за спиной. Кто и зачем повесил его сюда? Видимо, разнарядка пришла, завхоз ко мне и определил. Сейф. Пустой. Папки с бумагами не в счет, из них в стакан не нальешь. Интересно, на работу завтра выходить, или подождать звонка из кадров, когда позовут забрать трудовую книжку? Да, еще ж на партбюро разбирательство будет. Хотя, пошли они к чертям собачьим. Никуда не пойду. С партучета в прокуратуре не снимусь, так мне больше и становиться на него негде. Все полетело в тартарары. Ляпин остро почувствовал ту пропасть, которая разверзлась перед ним. И ни деревца, ни кустика, чтобы зацепится, поблизости не было. Только бездна впереди. Да, сейф не совсем пустой, там еще лежит штатный «Макаров». Ляпин обхватил голову руками, представил себе, как приставляет дуло к виску. Потом встряхнул головой и представил себе дуло во рту. Этот вариант понравился больше. Причину он не понимал, но стрелять надо было в рот. Обои забрызгаются мозгами, но их все равно менять надо. Оля плакать будет. Это она с виду самостоятельная, а без меня ей тяжело придется. Когда рука непроизвольно полезла в карман за ключом от сейфа, Ляпин резко вскочил со стула и выбежал из кабинета. Привычка к дисциплине сработала на верхнем уровне, и он вернулся, чтобы замкнуть за собой дверь.