Японский шпион

До Воронежа Иван добрался без проблем. Дед Трофим помог на первых порах, а, поступив в железнодорожный техникум, Иван прописался в общежитии и переехал туда. Его распирало от счастья: вокруг были родные советские люди, вокруг него был СССР. Но что-то нехорошее, все же творилось на Родине. Создавалось впечатление, что СССР насквозь поражен шпионами, контрреволюционерами и их пособниками. Кругом шли аресты, а на собраниях раз в неделю клеймили очередную группу троцкистов или окопавшихся белогвардейцев.
Забирали и из общежития на Студенческой. Иван же был словно слепой, не видел, что творится вокруг и уж никак не думал, что это коснется и его. Но 2 октября, в три двадцать утра по коридору студенческого общежития прогрохотали сапоги. У проснувшихся мальчишек в тревоге сжались сердца: «За кем?».
Перед комнатой 42 шаги смолкли. Незапертая дверь распахнулась, кто-то включил свет и перед пацанами нарисовались четверо вооруженных в форме.
«Кто тут Фокин Иван? Встать, на выход с вещами» -равнодушным усталым голосом произнес энкавэдэшник с сержантскими треугольниками в петлицах. От неожиданности все четыре студента Воронежского техникума путей сообщения, занимавшие в общежитии комнату 42, сели на своих кроватях. «Фокин — встать, остальные — лечь» — скомандовал сержант. «Обыскать» — он кивнул сопровождавшим головой в сторону тумбочки подняшегося на ноги Ивана. При обыске в опись попали восемь наименований предметов, принадлежащих лично Ивану Фокину:
книга — 3 шт
тетрадь толстая — 2 шт
станок бритвенный безопасный и кисточка карандаши — 5 шт, из них 2 химических перочинный складной нож, лезвие 8 см. деньги 1 рубль 48 коп
кружка железная

фотография — 2 шт
Процедура обыска и ареста была недолгой, и уже в три сорок сапоги прогрохотали в сторону выхода.
«Господи, благослови его, не дай погибнуть молодому и покарай извергов» — прошептала пожилая вахтерша и украдкой перекрестила Ивана в спину.

***

«Постановление. Я, сержант НКВД Нечипайло Х.Р., постановляю арестовать Ивана Фокина, 1919 года рожд., проживающего па адресу Студенческая 121 в г. Воронеже, поскольку проживая в г.Харбине он вполне мог стать японским шпионом.
2 октября 1937 год»
Следователь управления госбезопасности НКВД Шурыгин прочитал постановление и перевел взгляд на сидящего напротив него человека, почесал макушку и задумался:
«Да, шустро ребята работают, молодцы. Две недели не прошло, как нарком подписал приказ об аресте харбинцев, а их уже пачками таскают. А с этим что делать? На чем его колоть? Сержанту хорошо: арестовал по подозрению, а там хоть не рассветай, пусть следствие думает. И придумаю! Что я, ущербный какой?»
Иван покорно ждал, что сейчас все разрешится, перед ним извинятся за незаконное задержание и отпустят домой.
«Что, сука, харя японская, поймали тебя? Думал, в студенты подался, значит хорошо замаскировался? Рассказывай, кто послал, какое задание получил, с кем на связи состоишь»
Ошарашенный Иван потерял дар речи. А следователю, похоже, ответы и не были нужны. Он писал протокол допроса по собственному шаблону, который составил специально для харбинцев и накропал по нему уже четыре десятка. И все один в один. «Нет, не был, не состоял, не участвовал» Можно было пару раз врезать арестованному, чтоб боялся, но дело шло к утру, и Шурыгин уже просто устал. Но осторожность возобладала над усталостью: «А что скажут, если арестант выйдет отсюда без синяков? Нет, по морде я ему точно врежу, прикрою свою задницу»
Закончив, как и положено, допрос мордобоем, Шурыгин отправил арестованного в камеру, а сам, положив перед собой приказ наркома Ежова, еще раз внимательно его прочитал, останавливаясь и комментируя про себя отдельные пункты:

«ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА СССР № 00593

 

20 сентября 1937 г. гор. Москва.
Органами НКВД учтено до 25.000 человек, так называемых «харбинцев» (бывшие служащие Китайско-Восточной железной дороги и реэмигранты из Маньчжоу-Го), осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности Союза.

Учетные агентурно-оперативные материалы показывают, что выехавшие в СССР харбинцы, в подавляющем большинстве, состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т.п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности. – Это же надо, двадцать пять тысяч шпионов и диверсантов — и все на железную дорогу! Как только она, бедная, выдерживает. Да нет, просто наши органы хорошо работают. -Доказательством этого могут служить также и следственные материалы. Например, на железнодорожном транспорте и промышленности за последний год репрессировано за активную террористическую и диверсионно-шпионскую деятельность до 4.500 харбинцев. Следствие по их делам вскрывает тщательно подготовленную и планомерно выполнявшуюся работу японской разведки по организации на территории Советского
Союза диверсионно-шпионских баз из числа харбинцев. – Ну, вот и доказательство. Не зря хлеб едим, польза стране от нас очевидная» — Шурыгин глубоко вздохнул и улыбнулся, ощутив себя частью механизма, приносящего пользу СССР. Через минуту продолжил чтение:

«ПРИКАЗЫВАЮ:

1. С 1-го октября 1937 г. приступить к широкой операции по ликвидации диверсионно-шпионских и террористических кадров харбинцев на транспорте и в промышленности.

2. Аресту подлежат все харбинцы — Круто товарищ Ежов завернул. Ну, это понятно: пусть лучше десять невиновных сядут, чем один диверсант начнет действовать. Тут так и положено: лес рубят — щепки летят. –

3. Аресты произвести в две очереди:

а) в первую очередь арестовать всех харбинцев, работающих в НКВД, служащих в Красной армии, на железнодорожном и водном транспорте, в гражданском и воздушном флоте, на военных заводах, в оборонных цехах всех других заводов, в электросиловом хозяйстве всех промпредприятий, на газовых и нефтеперегонных заводах, в химической промышленности;

б) во вторую очередь — всех остальных харбинцев, работающих в советских учреждениях, совхозах, колхозах и проч. – Молодец товарищ Генеральный комиссар**, разложил по полочкам. Главное, не сомневаться в правильности его решения. Жил в Харбине, значит, шпион или диверсант.

6. Всех арестованных харбинцев разбить на две категории:

а) к первой категории — отнести всех харбинцев, изобличенных в диверсионно-шпионской, террористической, вредительской и антисоветской деятельности, которые подлежат расстрелу;

б) ко второй категории — всех остальных, менее активных харбинцев, подлежащих заключению в тюрьмы и лагеря, сроком от 8 до 10 лет. – Иван Фокин явно подходит ко второй категории. Прожил 18 лет в Харбине, при этом побывал под японской оккупацией, но активных действий не совершал. Да, путь у него один: не повезло парню. Ну, ничего, 10 лет – не расстрел, да и мозги ему прочистят хорошо, накрепко любовь к социализму вобьют.

Отнесение арестованных харбинцев к 1-й и 2-й категориям производится на основании агентурных и следственных данных — Народным Комиссаром Внутренних Дел республики -начальником УНКВД, области или края, начальником ДТО ГУГБ НКВД, совместно с соответствующим прокурором республики, области, края, дороги.

8. После утверждения списков НКВД СССР и прокурором Союза приговор приводить в исполнение — НЕМЕДЛЕННО. – Ну, вот, и суд им не нужен. Подготавливай решение, и отправляй на утверждение. Прост-то как. Ну, еще бы, такое количество пропустить через суды: им что, судьям, делать больше нечего?»

На этом следователь закончил чтение приказа и, успокоенный, стал собираться домой.

** — 27 января 1937 года звание Генеральный комиссар государственной безопасности присвоено: Ежову Николаю Ивановичу — народному комиссару внутренних дел СССР

 

***

В камере под потолком тускло светила лампочка, а от спертого воздуха Ивана потянуло на рвоту, но удалось сдержаться. Пахло отвратительно и непонятно чем. Это позже он научится чувствовать запах боли, страха, крови и отличать их друг от друга. А сейчас ему хотелось забиться в угол и понять, что же произошло. Что дальше делать?
Народ в камере дремал: кто сидя, кто полулежа, кто, свернувшись калачиком, под нарами. Камера была переполнена. Внимания на Ивана никто не обратил, видимо, появление нового заключенного было делом привычным.
До Ивана постепенно доходило, что влип он основательно и выхода отсюда не будет, за выход надо бороться. Потом ему стало страшно: ведь он оказался один в толпе преступников. Воры, грабители, насильники — кто еще может здесь находиться? Он нашел место, сел, подтянул колени к груди, обхватил их руками, уронил голову и застыл в этой позе.

***

Шурыгин положил перед собой дело на Фокина Ивана только в конце следующего месяца, потому что бесперспективность допросов была ему очевидна, но «приказ есть приказ», дело требовалось передавать наверх для утверждения. Чуть подумав, следователь положил перед собой протокол допроса и написал: «Париков М.А. заявляет, что Фокин Иван, находясь в тюрьме, проводил среди сокамерников контрреволюционную агитацию и вместе с сокамерниками Деминым и Сикорским призывал подследственных не признаваться в совершенном преступлении». Шурыгин довольно почесал затылок, улыбнулся: «Сейчас Париков подпишет, и все. Обвинительное заключение завтра напишу».

Париков в полной мере испытал очень действенное средство убеждения — побои, и готов был подписать все, что предложит вершитель его судьбы — следователь НКВД СССР.
4 декабря 1937 года Особое Совещание при НКВД СССР постановило: «ФОКИН Иван Мартынович, 1919 года рождения, уроженец города Харбина, Северной Маньчжурии, русский, беспартийный, из рабочих, со средним образованием признан виновным в том, что будучи арестованным и находясь в тюрьме, вел разлагательную работу среди заключенных, призывая их к сопротивлению следствию, в целях укрытия своей преступной деятельности». А 5 декабря Ивану объявили: «Фокин, с вещами на выход». Перед погрузкой в «воронок» зачитали: «10 лет исправительно-трудовых лагерей, на Беломорканал».
-А суд? -встрепенулся Иван.-Меня же должны за что-то судить, я хочу знать: за что 10 лет?
— Судила тебя тройка — Особое Совещание — они и впаяли червонец
— А что это за тройка такая?
— Пойдем, — потянул его за рукав заключенный, с лысой, как бильярдный шар, головой, — я тебе расскажу.
Иван послушно пошел за лысым, и когда они погрузились в крытый грузовик с игривым названием «воронок», тот рассказал: «Ты знаешь, сколько в СССР живет поляков, немцев, латышей и людей других национальностей? А к ним еще и «харбинцы» присоединились. Я точной цифры не знаю, но уверен, что не меньше миллиона. И каждый из них может быть врагом существующей власти. Вот как с ними бороться? Специально для этого и создали Особое Совещание. Это начальник областного управления НКВД, секретарь обкома и областной прокурор. Ты представляешь, сколько у каждого из них дел? Поэтому им готовят списки те чекисты, которые держали тебя в тюрьме, а они эти списки подписывают не глядя. Вот так и получил ты свой червонец. Я правду говорю, потому что сам бывший секретарь горкома партии и кухню эту знаю».
Ивану стало страшно. До него дошло, наконец-то, что правду не отыскать. «Дурак, какой же я дурак. Ведь говорили, предупреждали. Нет, подавай мне СССР. Добился своего. Теперь хлебай полной мерой светлого коммунистического будущего. Так мне и надо. 10 лет. Я не выдержу, не выдержу. Надо бежать. Бежать немедленно, пока лагеря силы не отняли. Бежать в Харбин, домой. Там Россия, там Родина, а здесь я чужой, шпион японский. Сволочи! Cволочи! Cволочи! Ненавижу вас. Будьте вы прокляты».