Валентина.

Начало пути

12 июня 1939 года по улицам Ворошиловграда в сторону автостанции с гордо поднятой головой шествовала Валентина Сасиновская. Ей только что вручили диплом фельдшера-акушера и Валентина искренне считала, что все встречные догадываются об этом.

На междугороднем автобусе ей предстояло промчаться 100 км до Каменск-Шахтинского, где был ее дом, где жили и ждали ее мама и сестра Лена. А через месяц надо возвращаться, потому что она получила распределение в областной Ворошиловградский роддом на должность акушерки.

Валентина готова была уже завтра приступить к работе, но не хотела обидеть маму, да и сама соскучилась по Лене, которую очень любила. Ну, ничего, она погостит месяц, потом на 2 года уедет в Луганск…

Валентина прикусила язык, как будто кто-то мог подслушать ее мысли. Три года назад город стал Ворошиловградом и называть его следовало именно так. Уже не один человек пострадал за неуважительное отношение к наркому обороны и первому маршалу страны, называя при людях город его старым, крепко вбитым в голову именем — Луганск.

Да и ладно, ведь она сказала «про себя». И в то же время Валентина понимала: то, что говорится «про себя», непременно однажды выплеснется вслух. Осторожней быть надо. А два года пролетят быстро, она получит право уехать в родной Каменск-Шахтинский и продолжить работу в тамошнем роддоме.

Конечно, он рангом ниже областного, но за пару лет она наберется опыта и сумеет быстро выбиться на самостоятельную работу. Валентина не страдала тщеславием, но относилась к своей профессии с огромным уважением, поэтому хотела быть лучше всех, мечтала быть первой. И шансы ее были достаточно высоки.

В областном роддоме акушерка помогает мамам рожать под присмотром и руководством врача-акушера, в своем городе она будет делать это самостоятельно, потому что на все роддомы врачей не хватало, их замещали фельдшеры.

Процесс родов не очень увлекал ее. Долгая часовая толкотня вокруг роженицы, ее крики, мучительные потуги и боль особо не располагают к восторгам. Но она с трепетом относилась к приему в свои руки маленького такого человечка. Беспомощного и беззащитного.

Она первая оботрет младенца, перевяжет пупок, запеленает сначала в пеленочку, а затем и в одеяльце. Она будет всю неделю ухаживать за ним, выполнять процедуры, назначенные врачом и помогать маме делами и советами по обращению с ребенком. Ради этого она и училась на акушера.

За размышлением Валентина не заметила, как пешком протопала 5 километров по городу от мединститута до автостанции. Продолжая излучать положительно заряженную энергию, она купила билет и уселась в сквере на скамейку в ожидании маршрутного автобуса.

***

Месяц пролетел, и ранним летним утром в первый день недели Валентина вновь поднималась на крыльцо Ворошиловградского роддома. Правда, она ничего не знала о понедельниках, а ведь понедельники уже давно придуманы для того, чтобы доставить людям побольше неприятностей. Так случилось и сегодня, 10 июля 1939 года. По коридору областного роддома с тяжелой сумкой в руках шагала в сторону отдела кадров Сасиновская Валентина.

В кабинете инспектора по кадрам было накурено. Сама инспектор была некурящей, но от нее только что вышел особист, который тут полчаса дымил беспросветно «Казбеком». С приходом во внутренние органы СССР Берии особисты стали намного лояльнее, но настроение все одно умели портить. Он, видите ли, обнаружил, что у них очень большой процент евреев среди врачей. А что делать, если это лучшие в области врачи? Ему, конечно, не рожать, а если бы самому понадобился врач, он что, по пятой графе стал бы доктора выбирать? По той, где национальность указана? Ее размышления прервал скрип открываемой двери. В кабинет вошла высокая тоненькая девчонка в цветастом платье и огромной сумкой.
— Здрасьте, это я, Сасиновская Валентина Александровна. -девчонка положила документы на стол инспектора по кадрам.
— Ну, и что же ты такое, Валентина Александровна? — инспектор внимательно посмотрела документы и сказала: Милочка, какого лешего они тебя прислали к нам? Нет у нас нужды в акушерках. Санитаркой пойдешь?
— Нет! Я на фельдшера училась, посмотрите оценки! -обидчиво поджала губы Валентина.
— Милочка, при чем тут оценки? — всплеснула руками инспектор по кадрам — Мест нету, акушерки не нужны.
Инспектор, чуть подумав, предложила
— Давай, вот что сделаем: подписывай, что от предложенного места отказалась. — девчонка кивнула головой. — Я тебе на направлении напишу, что мест нет и дуй ты в Ростовский облздрав. Ты же из Ростовской области? — девчонка вновь кивнула. — Ну и шагай отсюда. Кстати, ты еврейка? Что за фамилия такая?
— Нет, это польская фамилия, — Валентина ответила тоном, подразумевающим: любая дура отличит польскую фамилию от еврейской.
— Успехов тебе.
Инспектор протянула ей документы, Валентина молча взяла и вышла из кабинета. «А до побачення сказать? — крикнула вслед инспектор. — Ни черта их вежливости не учат, эту молодежь. Хотя, какое здесь побаченне, здесь «прощайте» без вариантов. Но сказать-то все одно надо».

Она задумалась. «Девчонку жалко. Небось спала и видела себя в родильной палате. Такой облом надолго шрамом на душе останется. Позвоню в отдел образования, пусть морды почистят этим сволочам, которые направления выдают». А Валентина чувствовала себя побитой. По щекам текли слезы, которых она не замечала, в горле стоял ком, который не позволял ей ответить инспектору по кадрам. Она ничего не знала о подлом характере понедельников, поэтому в Ростов решила ехать сегодня же.

***

Около 14 часов Валентина вышла из автобуса в Ростове-на Дону. Чувство голода забило все остальное, и она, сдав сумку в камеру хранения, отправилась в станционный буфет. Оглядела внимательно прилавок, подивилась запредельным, на ее взгляд, ценам, и сделала выбор: два жареных пирожка с горохом и стакан чая с сахаром. Подумала и не удержалась: добавила 2 пончика с пылу с жару, обсыпанные сахарной пудрой. Насытившись, Валентина отправилась искать облздрав.

В облздраве ее приняли с радушием: «Ну, как же, как же. Очень нужны акушерки. В Кагальницкой уже полгода роды сам главврач принимает»
Валентина с недоумением уставилась на говорившую пожилую женщину:
— А Кагальницкая — это что?
— Это, Валя, можно Валей называть? — глаза женщины светились добротой, несвойственной чиновникам областного уровня.
— Да, конечно.
— Это, Валя, станица на границе со Ставропольским краем. Районного значения. Район так и называется — Кагальницкий. Станица небольшая, чуть-чуть до трех тысяч населения не хватает, но баб молодых много, а, значит, и рожают по случаю.

Валентина выяснила, что роддома нет, есть отделение при районной больнице. Главврач — фельдшер по образованию. По статистике в станице рожают раз в неделю. Летом чаще, зимой реже. В основном каждая женщина стремится иметь не менее троих детей. С жильем ее определят, подъемные выплатят сегодня же и переночует она в седьмой больнице. Там свободных коек много. А утром на вокзал и на поезд до Ставрополя. Выйти на станции Кагальник, это в трех километрах от станицы. Местные их пешком проходят. При слове «пешком» она вспомнила про сумку и воспоминание моментально отозвалось болью в пояснице.

Вот такую проказу устроил понедельник. Без опыта, без навыков сразу на самостоятельную работу… Да еще к черту на куличики, куда и поезда не ходят. Давай, Валентина, показывай, что не зря тебе пятерки ставили.
— Слушай главврача, Валя. Он, как и ты, фельдшер-акушер, поможет. — Как будто подслушала ее мысли работница облздрава. — А станица хорошая, одни казаки там, пришлых нет. Так что порядок, дисциплина, чистота, достаток. Ну и в добрый путь. Услышав про казаков, Валентина совсем расклеилась. Она родилась в казацком крае, в станице Каменская. Но настоящих казаков не видела, потому что еще в двадцатые годы станица превратилась в город шахтеров, рабочих и железнодорожников. Зато мама часто пела в компании с подругами после принятой чарки:

«Ихалы казаки из Дону до дому

Пидманули Галю забрали с собою.

Ой, ты Галю, Галю молоденька,

Пидманули Галю забрали с собою.

Ой, поидем Галю з нами казаками,

Краще тобе будэ чим у ридми мами.
Галю согласилась з ними подчипилась,

Тай повизли Галю темними лэсами.

Ой, ты Галю, Галю молоденька
Тай повизли Галю темними лэсами.

Визли, визли Галю темными лэсами,

Привизали Галю до сосны косами,

Попид ноги Гали накидали хмизу,

Запалили сосну изверху донизу.

Горыт сосна горит, горит, тай, пылает
Крычит Галю крыком, крычит размовляет.

Ой, ты Галю, Галю молоденька,
Крычит Галю крыком, крычит размовляет…»

Что там размовляла Галя, значения не имело. Валентине просто стало страшно. Она провела рукой по голове — у нее кос не было. Но ведь могут и веревкой привязать. В изнеможении Валентина плюхнулась на стул.
— И что с тобой, девочка, случилось? — озабоченно спросила женщина
— Ни… Ни… Ничего — заикаясь ответила Валентина, и, расплакавшись, пересказала песню.
Такого веселого смеха в казенном учреждении Валентина больше никогда не слышала.
— Да ты же послухала бы, как казаки ее спивают. — женщина продолжала сотрясаться от смеха — Не казаки ихалы из Дону, а хазары и жиды. Это они привязали Галю, а она начала кричать, казаки услыхали и спасли ее. Галя сгореть не успела, но на всю жизнь запомнила: с незнакомыми в кибитку нэ сидай. Иди уж отсюда, горе луковое, фельдшер-акушерка.

***

Из поезда в Кагальнике Валентина вышла после полудня. Жара никак не располагала к путешествию пешком. Оно бы и можно, да вот сумка проклятая, из-за которой руки стали на пять сантиметров длиннее. Все-таки из дома уезжала надолго, на работу. Осмотревшись, поспрашивав, Валентина узнала направление движения и тронулась в путь, перекладывая сумку из руки в руку и сгибаясь под ее тяжестью.

— Ты кудой же, девица, собралась с такой хвурой? — услышала Валентина.
Подняв голову, она увидела запряженную в телегу лошадь. На телеге с вожжами в руках сидел дед с седыми обвисшими усами и в соломенной шляпе. Ну, вылитый казак в представлении Валентины.
— В Кагальницкую я, дедушка. — неуверенно ответила девушка. — И к кому, ежели не схрон?
— Акушерка я, дедушка, на работу к вам направили, детишек принимать на свет Божий.
— В лазарет, значит. А че така молоденька-то?
— Так это временно, дедушка. Не успеешь оглянуться, как повзрослеешь. А вот молодость уйдет уже навечно, захочешь -не вернешь. Так что не жалею я, что молодая.
— Ну, кидай сабейнаю хвуру на телегу, да и сама сидай. Вон согнулась вся.
Валентина не хотела ставить сумку на пыльную дорогу и продолжала во время разговора держать ее в руках.
— Да спасибо, я уж…
— Та нэ лякайся ты, сидай. — казалось, что дед понял ее опаску. Валентина с трудом подняла на телегу баул, а потом
устроилась сама.
— Абедень-то был у табе? — спросил, повернувшись к ней старик — Не поняла, дедушка, что Вы спросили?
— Кушала зарас?
— Нет, не успела еще.
— Прагон-то не велик, да без еды никак. Вот палениця свойская, мяса и хрукты городные.
На расстеленном полотенце появились ломоть подового хлеба, кусок отварного мяса, редиска и огурцы, один большой помидор, соль в коробочке. Завершал натюрморт жбан с неизвестной жидкостью.
— Авось, не отрава — решила про жидкость Валентина и накинулась на еду. Тем более, пока ехала в поезде, не обнаружила ни одной сосны. «Степь, да степь кругом», привязывать не к чему.

Возница вежливо подождал, пока она не вытерла губы после еды и только тогда дотронулся до лошади вожжами.

***

— Вот и лазарет — сказал возница минут через тридцать неспешной езды — Даприлуки, девица. Вак табейное имя-то?
— Валентина я, дедушка. Спасибо Вам, до свидания. -Валентина улыбнулась и помахала рукой. Знакомство с казаками началось положительно.

Больница Валентину неприятно поразила. Нет, она не была развалюхой, просто понятие больницы никак не совмещалось с этим одноэтажным бараком на 12 окон по фасаду и двустворчатой дверью посередине. Но здание было аккуратно оштукатурено, чисто побелено, окна выкрашены в приятный цвет охрой, двери радовали глаз ярким зеленым цветом. Внутри также все блестело чистотой.

Кабинет главврача она нашла в конце коридора и, постучавшись, вошла. За столом, заваленным бумагами, сидел грузный седой мужчина в помятом белом халате и с вопросом в глазах ждал, что она скажет. Валентина представилась. Таких счастливых мужских глаз, которые засияли на лице главврача, Валентина еще не видела.
— Кирилл Мефодиевич — представился он. Валентина не удержалась и прыснула в кулак:
— Замечательно, Кирилл и Мефодий в одном лице. Это же так здорово!
— О, девяка, чувствую, что сработаемся. Люблю юмор, с ним жить и лечить легче.
— А что за девяка, Кирилл Мефодиевич? Дедушка-возница меня девицей называл.
— Для него ты девица — это очень молодая девушка в казацком наречии. А между нами разница в годах поменьше, так что для меня ты уже вполне взрослая девушка, сотрудница. Значит -девяка. — Главврач улыбнулся. — Голодная?
— Нет, меня дедушка накормил.
— Тогда пошли, будешь хозяйство принимать. Роженицу позавчера домой выпустили, новой не поступало, так что будет время обжиться.

Хозяйство оказалось вполне достойным. Рядом с больничным зданием стоял большой дом, про который Кирилл Мефодиевич сказал: курень. Больница и курень имели общий палисад, между ними была выложена каким-то местным строительным материалом дорожка. Курень имел два входа. Главврач своим ключом открыл правый вход, отдал ключ Валентине и сказал:
— Вот здесь ты будешь жить, полкуреня твои. Пойдем в родильное, а санитар пока принесет твою сумку.

Рядом с левой дверью красовалась табличка, надпись на зеленом фоне белой краской: фельдшерско-акушурское отделение. Дверь была не заперта, и внутри помещения их встретила средних лет женщина. «Павлина Георгиевна, дежурная санитарка. А я голоса ваши услыхала на крыльце, вот и вышла встретить».

***

Первые роды Валентина принимала на третий день своего приезда. Она еще не до конца вылизала свое новое жилище и бродила по нему с мокрой тряпкой в руках, выискивая грязь, когда ее позвала санитарка, пыхтящая так, будто только что сдала нормативы ГТО**:
— Валюшка, бегом, там тетку со схватками привезли.

В мгновение ока Валентина привела себя в рабочий вид, добежала до двери, рывком распахнула ее и затем степенно, словно пава, выплыла наружу. Так ее учили вызывать уважение к себе рожениц. У крыльца стояла знакомая телега, а в ней сидел усатый дед в соломенной шляпе.
— Ну, вот и довелось найтица, девица Валентина. Примай хворую.
— Здравствуйте, дедушка, спасибо. — нараспев произнесла Валентина и тут же тело ее стало липким от страха.
Молодой казак, стоявший около телеги, помог женщине дойти до самой койки, после чего Валентина его выпроводила и вдвоем с санитаркой занялась роженицей.

Родила казачка только к вечеру следующего дня. Валентина как огня боялась этой минуты, страх перед предстоящим буквально глаза застилал. Но тут вспомнилась история, в которой отец, желая научить сына плавать, просто выбросил его за борт лодки. На крики жены он ответил: «Захочет жить -выплывет». Валентина хотела жить сама, хотела, чтобы жили роженица и пока еще не родившийся младенец. И случилось чудо: подойдя к роженице, она успокоилась. Мозг четко отдавал команды, управляя всеми ее действиями. Родился мальчик весом четыре сто. Он был первенцем у роженицы, он был первенцем у Валентины.

К зиме на ее счету было уже одиннадцать младенцев. Она полностью вписалась в больничную жизнь, дружила с Кириллом Мефодиевичем, научилась у деда-возницы нескольким словам из казацкого наречия, которым никто в ее родном шахтерском городке не пользовался. А за пределами больничного комплекса для нее ничего не происходило. Со станицей она так и не познакомилась, казаков неосознанно сторонилась. Молодая, еще не нагулявшаяся девка вдруг все свои нерастраченные чувства перенесла на младенцев.

Парни приметили ее и караулили у крыльца, пытаясь привлечь внимание девушки. Валентина отмахивалась и на контакт не шла. И вдруг вокруг нее стало пусто, исчезли молодые казаки, но появился средних лет не то цыганистый, не то грузинистый мужчина в военной форме со шпалой капитана в петлицах.

Это заметило все окружение Валентины, поэтому ей быстро сообщили, что парней отсек местный военком, таким образом он себе плацдарм расчистил. Как все кавказцы, он охоч до женского пола, но казачки народ строгий, им сексуальные неприятности ни к чему.

«А мне, выходит, к чему? Мало того, что старик, да еще и кавказец». Валентине не приходило в голову, что тридцатидвухлетний военный никак не старик, что это самый подходящий возраст для зрелой любви. Короче, шансов у военкома не было, но он об этом не догадывался. В его понимании все грузинские девушки недотроги, а любая русская должна «давать» грузину, потому что так устроен мир.

Кризисная ситуация назревала. Больные и персонал наблюдали за происходящим, переживали за полюбившуюся им девушку, но ничего не предпринимали в ее защиту. Как-никак, военком — это власть. И, наконец, нарыв прорвался.

Капитан перехватил девушку на крыльце, когда она из одной двери переходила в другую, домашнюю. Прижав Валентину к стене, капитан выпалил все слова любви, которых он знал довольно много, и завершил тираду предложением тут же отправиться в кровать.
— А ху-ху не хо-хо? — с издевкой произнесла Валентина — Ты чего удумал, урод? Да мой папа младше тебя. Канай отсюда, чмо кавказское.

Сука, б…, урою, сгною. Не я буду, если ты здесь до весны дотянешь. — Военком повернулся и во всю прыть помчался по пустынной ночной улице.

** — Готов к труду и обороне (ГТО) —программная и нормативная основа физического воспитания населения России.

***

Декабрь и январь прошли без внешних раздражителей. Про военкома Валентина забыла, потому что он ее не трогал, парни ухаживали, но не очень настырно. На работе все шло штатно: случались и сложные роды, но в большинстве случаев проходили легко, благодаря крепкому организму казачек. Изредка возникали проблемы с младенцами. Валентину это не напрягало, потому что Кирилл Мефодиевич не просто помогал, а толково, грамотно учил. Дело шло, пациентки Валентину любили и несли ей всевозможную снедь домашнего приготовления.

Первого февраля уже нового, сорокового года, она выпустила из отделения женщину с ребенком и вдвоем с санитаркой наводила в отделении шик-блеск-красоту. А в конце рабочего дня прибежала больничная санитарка: «Валя, тебя вместе с Катей главный вызывает, быстренько давай, они в девятой палате».
Влетев в девятую палату, Валентина в недоумении застыла. В комнате на шесть коек, предусмотрительно заранее освобожденной от больных, столпился весь медперсонал, включая свободных от дежурства. От окна к двери тянулись приставленные друг к другу столы, на которых красовались закуски и бутыли с домашним вином и казенной водкой. Вдоль столов располагались кровати вместо стульев.

«С днем рождения тебя, Валюша, с совершеннолетием» -Кирилл Мефодиевич расцеловал ее, а старшая медсестра Галина протянула ей трехтомник, судя по виду, купленный у букинистов. На темно-синем фоне обложки золотом было написано: «Учебник акушерства с включением патологии беременности и родильного периода д-ра К.Шредера, профессора акушерства университетской женской клиники в Берлине».

На глаза Валентины навернулись слезы, но пролиться им не позволил коллектив. Обнимания, поцелуи, добрые слова и шикарное застолье привели ее в восторг. Сама она вчера помнила про день рождения, а сегодня напрочь из головы вылетело. Разошлись поздно.

А через две недели курьер принес повестку с требованием явиться на призывной пункт, то есть в военкомат. То, что СССР воевал с Финляндией, на юге Ростовской области как-то никого не волновало. Это было очень далеко, чтобы быть правдой.
Радио Валентина не включала, периодические издания не читала, хотя и получала навязанные ей комсоргом «Комсомольскую правду» и «Блокнот пропагандиста». Все новости узнавала от рожениц, которых хлебом не корми — дай порассуждать о событиях в стране.
С комсоргом Любой они находились в состоянии вооруженного нейтралитета. С одной стороны Любу буквально бесило нежелание Валентины заниматься общественной работой, а с другой — она видела самоотверженность молодой комсомолки в исполнении прямых обязанностей даже в ущерб личной жизни. Но была и третья сторона: отлынивание Валентины создавало прецедент и подавало пример другим. Этого допустить было никак нельзя.

Решение Люба нашла: «Валя, ты же знаешь, что у нас абсолютно для всего нужны характеристики с места работы. Понадобится когда-то и тебе. Я уважаю тебя и напишу всю правду о твоем отношении к работе. Я не напишу ни одного плохого слова о тебе. Но я не напишу одну единственную фразу: политически грамотная, выполняет отдельные общественные поручения. Этого будет достаточно, чтобы испортить тебе жизнь».

Валентина сдалась. Именно после разговора с комсоргом она выписала «Комсомолку». Положено было получать два издания, и вторым она выбрала «Блокнот пропагандиста», как самый дешевый и по формату подходящий для размещения его на гвоздь в туалете. Еще она стала к праздникам писать стихи в стенгазету, а тут какая-то повестка и призывная комиссия.

***

Из военкомата Валентина вернулась заплаканная и сразу же направилась к главврачу:
— Кирилл и Мефодиевич, — смешалась, извинилась, поправилась — Кирилл Мефодиевич, эта скотина чернозадая отправляет меня на войну.
— Брось, Валюша, где ты войну нашла?
— Не знаю. Только вот осмотрели меня там, признали годной к строевой службе — Валентина провела ладонями по телу, показывая свою строевую стать, — и приказали отправляться в часть.
— Давай подробнее, я ничего не понял.
— Не могу подробнее, мне за документами надо явиться через три дня.
Ясность через три дня не наступила. Валентина показала главврачу военный билет и предписание убыть 3 марта на действительную военную службу в часть 3219. Адрес части ей назовут в Ростовском областном военкомате.
-Ну, что, Валя, поезжай, коль надо. Я не думаю, что это надолго, поэтому место твое занимать никем не буду, сам поработаю. Мне не привыкать.
Он осторожно положил руку ей на голову, погладил по волосам, затем по спине. Валентина рванулась к нему, обхватила руками и прижалась всем телом, которое тут же начало сотрясаться от плача.
— Ну что ты, маленькая моя, успокойся. Давай присядем. Вот помяни мое слово, ты уезжаешь ненадолго. Я буду ждать тебя. У меня дочка на два года старше тебя. Такая же бойкая, добрая, красивая. Я привязался к тебе как к родной.
Валентина в недоумении посмотрела ему в глаза: «Расскажите». Они присели на медицинскую кушетку. Кирилл Мефодиевич, продолжая обнимать Валентину, начал:
«Ты далека от политики, а вот я просто вынужден быть в курсе веяний партии и правительства. Я еврей, женат на русской женщине, у нас в двадцатом году дочка родилась. До 35-го жили мы вместе, а потом началось.
Евреев стали убирать из административного аппарата. Им ограничили доступ в высшие учебные заведения. Им отказывали в приеме на работу. Жаловаться было некому, потому что такова была политика Сталина.

Революцию сделали евреи, они же долгое время входили в состав госаппарата страны. А кто сегодня из евреев остался в окружении Сталина? Двое всего: Каганович и Мехлис. Когда с поста наркома иностранных дел убрали еврея Литвинова, пришедший ему на смену Молотов объявил, что закроет синагогу в наркоминделе. Нет прямых указаний задвигать евреев, но на местах смотрят на Сталина и делают то же самое, а иногда и хуже.

Я настоял на разводе со своей женой. Фамилия моя Губенко: еще дед предусмотрительно отбросил еврейское окончание фамилии. Отчество дочке тоже оставил симпатичное. Кирилловна — хорошо звучит. Но в пятой графе у меня четко написано: еврей. А по закону и дочь моя еврейкой должна быть. Так мы перед тем, как ей паспорт получать, и развелись.
Вот такие дела, девяка. А тебя я полюбил. Не подумай чего, я не в любовники тебе набиваюсь, а в отцы. И еще: разговор наш не забывай. Научись читать газеты, пропуская лозунги и призывы. Учись обдумывать прочитанное и молчать. На востоке говорят: знающий молчит, говорящий не знает».

Валентина погладила его левую щеку, затем, обжигая губами, поцеловала в правую, встала и, не оглядываясь, пошла к выходу. Надо готовиться к отъезду.

В военкомате предупредили, что из вещей у нее должны быть только предметы личной гигиены, так что собирать было нечего. Все имущество она оставила как есть, каждая вещь на своем месте. Это, чтобы вернуться. Затем упаковала в корзину продукты и понесла в родильное отделение, чтобы санитарки поделили между собой.
Зашла в бокс к новорожденной, попрощалась с ней, затем в палату, проведать маму девочки. Заскочила в больницу, попрощалась с дежурящим медперсоналом. А рано утром пошагала на станцию Кагальники.