Енисей. Судьбе навстречу.

У Валентины ушла одна проблема, появилась другая: куда ехать? Четверть века уже прожита, желание обрести семью и родить ребенка полностью оформилось. В Лихой фашисты на две трети уменьшили количество проживающих, там выбирать не из кого. А вот Ворошиловград для этого подходит больше. Там прожито 2 года и все знакомо, там наверняка найдутся работа и мужчины для нее. К тому же, от дома недалеко, какая-то сотня километров. Она привыкла жить отдельно от мамы, но приезжать к ней в гости — это святое. Так что Ворошиловград и с этой точки зрения подходит. 24 июня 1947 года она вышла на работу фельдшером в медсанчасть Ворошиловградского завода имени «Октябрьской революции».

Это был гигант мирового масштаба с самыми передовыми технологиями. Паровозы, на выпуске которых завод специализировался, занимали призовые места на выставке в Париже. Война разрушила завод, но в 1943, сразу после освобождения Ворошиловграда от оккупантов, страна приступила к его восстановлению. Из эвакуации вернули оборудование, укомплектовали предприятие опытными кадрами и уже в 1945-ом был выпущен первый послевоенный паровоз.

 

Впервые за восемь лет работы и службы Валентина ощутила насколько приятно работать рядовым фельдшером в медсанчасти крупного предприятия. Не надо никем и ничем заведовать, не надо гадать на ромашке: выживет-не выживет, не надо круглосуточно ожидать вызова к больному. Только вот по вечерам нападала тягучая грусть. Хотелось достать из шкафчика начатую бутылку водки и загнать эту грусть поглубже внутрь себя, но в памяти моментально вставал Кирилл Мефодиевич на последней стадии наркозависимости.

В свободное от работы и грусти время Валентина внимательно присматривалась к окружающим, безоговорочно отбрасывая женатых. И это оказалось гораздо проще, чем в Сибири. Город был под немцами и терял не только мужчин, но и огромное количество женщин. Вернувшиеся с войны или из эвакуации мужчины зачастую не находили своих семей и оказывались свободны.

 

Как бы там ни было, но уже через два месяца Валентина жила с тридцатилетним заместителем начальника четвертого цеха по технической части Федором Извековым. После средней школы Федор поступил в военно-инженерное училище, звездочку на погоны получил в сороковом году и в том же году женился. Всю войну прослужил в тыловых частях Красной Армии, занимаясь вопросами технического обеспечения. После войны был уволен в запас в звании майора и вернулся в родной город. Война забрала всех его близких. Ни жены, ни действующей подруги у него на данный момент не было, так что партия для Валентины была подходящая.

Валентина уверовала в то, что влюбилась. Но временами опять накатывала тоска, и она понимала, что Федором хочет заткнуть брешь в сердце, образовавшуюся при расставании с действительно любимым человеком. Все изменилось в сентябре, когда возникло подозрение на беременность. После перехода подозрения в уверенность Валентина заговорила с Федором о сокровенном:

— Федя, давай поженимся.

— Давай, солнышко. Но ты же знаешь, что пока это невозможно. Мою жену никто не видел мертвой.

— Так ведь уже прошло 5 лет, как она потерялась.

— Не она, Валя, а они. Когда началась война, она ходила на сносях. Через три дня началась эвакуация и мне удалось посадить ее в поезд до Кисловодска. С тех пор ничего о них не знаю. А насчет пяти лет, так по закону срок начинают отсчитывать со дня подачи заявления о розыске потерявшегося человека. Так что, Валюша, еще семь месяцев подождем. -Федор обнял подругу, погладил по обнаженному плечу. Она перенесла его руку на свой живот.

— Ну и ладушки. Как раз два события и отметим: свадьбу и рождение сыночка.

— Что? Повтори!!! — Федор вскочил, закружился по комнате -Повтори, повтори!!!

— У нас будет сын — улыбнулась Валентина.

— Да радость-то какая. Сын! Постой, а ты откуда знаешь про сына? 

— Так женщина всегда понимает, что забеременела ,- Валентина продолжала подтрунивать над возбудившимся Федором

— Я не об этом, солнышко. Почему сын, а не дочка?

— Я так чувствую. Но если будет дочка, то я ее не выброшу, сохраню на память о тебе.

— Валечка, я буду считать дни, и мы с тобой обязательно поженимся, как только мою жену признают умершей.

 

***

 

К новому, 1948-му году, Валентина заскучала. Для ее деятельной натуры сидение в кабинете на приеме больных было недостаточной нагрузкой. Она уже привыкла принимать организационные решения, ходить по грани между жизнью и смертью своих пациентов и помогать им выкарабкаться на правильную грань. А тут еще какой-то хмырь болотный весну почуял и прицепился. Кстати, Федю отлично знает, в одном цехе работают.

Своей манерой говорить, разболтанными движениями хмырь напоминал Петра Алейникова. В фильмах «Трактористы» и «Большая жизнь» она от него балдела, а вот в жизни комедийный образ ну никак не вписывался в жесткую действительность.

Сева, так звали хмыря, к своим двадцати пяти был дурак дураком. Он почему-то решил, что неотразим и ему доступна любая женщина, стоит позвать за собой. Молодая, улыбчивая хозяйка кабинета с классическими формами фигуры показалась Севе подходящей партнершей для интимного времяпрепровождения. После четвертого посещения врачебного кабинета он решил, что почва готова, пора сеять, и начал атаку. И вот тут он столкнулся с неожиданностью. Добродушная, миловидная фельдшерица оказалась обладательницей довольно жесткого характера. Она круто развернула Севу на выход.

— Ты… Ты… — Сева потерял дар речи — Да ты тут целку из себя корчишь, а твой Извеков каждый перерыв комплектовщицу Райку во все дырки имеет. — Сева взвинтился и выдал тайну, владельцем которой он был в единственном числе. — Вот падлой буду, точно во все три.

— Откуда информация? — Валентина с интересом посмотрела на Севу.

— Так я крановщиком в четвертом цехе работаю, у меня кабина на пятнадцатиметровой высоте, мне сверху и видно все. Они, как обед, в подсобке быстренько перекусят, и понеслось. А подсобка — угол в цехе железом отгорожен, а крыши нет за ненадобностью. Если кран в определённом месте остановить, то видимость что надо, и в кино не ходи. Убедил? 

— А теперь слушай сюда, сегодня же Федор узнает с какого крана за ним следят, и я не думаю, что ты останешься работать на заводе. — Валентина еле сдерживала ярость.

— Валя, Валентина Александровна, прости, прорвалось случайно. Забудь все, набрехал я. Не губи. — До Севы дошло, что он попал по-крупному. А потерять работу, когда вокруг толпа желающих занять твое место, очень не хочется.

— Пошел вон, мразь. — Она направила указательный палец в сторону двери.

Дверь за Севой закрылась, через мгновение вновь приоткрылась, в щель просунулась голова и произнесла:

— Не губи, пропаду и на твоей совести буду. — Он смотрел на Валентину, как нашкодивший щенок: виновато и преданно.

— Пошел вон.

 

Валентина доложила начальнику, что приболела и пошла домой. Ее польская кровь клокотала, в ушах стоял шум, и голова кружилась. Померяла давление: 150/100. Легла. Федор предал ее, предал их сына, который появится через 5-6 недель. Хотелось забыться, но память отнесла ее на станцию Зилово.

Вспомнилось, как она рассуждала о своей связи с женатым Евгением. Прикинула на себя: не сошлось. «С Женей совсем не то было. Да, при дефиците мужчин женщины обязаны делиться ими. Война у одних мужиков забрала жизни, других превратила в алкашей, а нормальных-то очень мало осталось. Федя нормальный, и ему баба нужна. А я что? Ведь сама сказала, что хватит сына по головке своей ерундовиной долбить, чтобы терпел до рождения ребенка. Вот и спровоцировала измену. Да и не измена это, а удовлетворение физиологической потребности. И я бы все поняла, если бы по-человечески, в постели. Мы с Женей любили друг друга и у нас все было чисто. Неужели не понятно, что каждое отверстие дано человеку для вполне конкретного дела: в голове — чтобы пищу поглощать, сзади — чтобы остатки пищи выбрасывать, впереди — чтобы ребенка зачинать. Да как же я теперь после чьей-то задницы пущу его в себя?».

Решение в голову не приходило. Промаявшись в нерешительности почти три часа, она достала с антресолей чемодан и не спеша наполнила его вещами Федора.

 

***

 

Вечером Валентина выдала Федору все, что узнала о нем и сказала: «Уходи». Федор пытался найти слова в оправдание, выпрашивал прощения, становился на колени. Не зная тайн женской души, он не понял, что совершил глупость: ничего не надо было говорить сегодня. Валентина закрыла душу броневым щитом и пробить его не могли никакие слова. За неделю женщина одумалась, взвесила все «за» и «против» и стала ждать Федора. Она убедила себя в том, что подлец-крановщик что-то видел сверху, но многое приплел из желания сделать ей побольнее. Через две недели Валентина уже злилась на Федю, через три она уже ненавидела его, а Федя пришел через месяц.

К этому времени обида на Федора вновь безудержно разыгралась. Близкие роды изменили характер женщины до неузнаваемости. Добрая, рассудительная, боящаяся причинить боль другому, она словно белены объелась: вновь накричала на Федора и выгнала его. Потом свернулась калачиком на кровати и дала волю слезам, но требовательный стук изнутри нее заставил Валентину замолчать. «Уже наружу просится» -мелькнула мысль.

Мальчика Валентина родила за несколько часов до наступления любимого праздника 1 Мая, поэтому с утра за окном роддома гремела музыка, ходили красивые нарядные люди с разноцветными воздушными шариками и красными флажками. Она подносила сына к окну: «Смотри, Витя, смотри. Они все радуются вместе со мной. Ты родился в хороший день и тебе повезет в этой жизни. Смотри, сыночек». Она радовалась и плакала от счастья. Она предрекала сыну длинную и счастливую жизнь.

 

***

 

Но на счастье ей было отведено ровно три недели, а двадцать второго числа с завода прибежал посыльный: «Валентина Александровна, быстро собирайтесь, Вас в отдел найма и увольнения вызывают». Запеленав ребенка по-уличному, Валентина пошла на завод. В отделе ей сказали: «Вам к пом.директора».

За столом помощника директора по найму и увольнению сидел крупный лысый мужчина с густыми черными бровями и щеточкой усов под носом. На нем была вылинявшая гимнастерка без погон и значков, но все знали, что Непрядов Семен Данилович — майор НКВД и мужчина суровый. Правда, НКВД недавно отменили, но майоры-то остались, просто они теперь стучат начальникам то ли МВД, то ли МГБ. Да и не важно, кому, главное, что Непрядова продолжали бояться.

— Здравствуйте, Сасиновская — представилась Валентина

— Ну, что ж ты, — пом.директора запнулся и заглянул в трудовую книжку, лежащую на столе, — Валентина Александровна, под статью меня подводишь?

Посмотрел на онемевшую Валентину и продолжил: 

— У тебя в книжке фиолетовым по белому написано: «Переводится в распоряжение ВСС ЮВжд», стоят подпись и печать. А ты куда приперлась? Какой черт занес тебя на наш завод?

— Семен Данилович, да ведь там работать негде, там все разбито и порушено, а я пользы больше здесь принесу, чем в Лихой на разборке завалов.

— Это ты брось, такие рассуждения. Написано на ЮВжд, значит, на Юго-Восточную дорогу и поезжай. Она длинная, где-нибудь да нашли бы тебе работу. Мои прошляпили эту запись, с ними я разберусь, а тебя в розыск объявили: с одной дороги выехала, на другую не приехала. Держать тебя здесь я не могу, своя рубашка и так далее, пиши заявление.

— А что писать?

— Прошу уволить ввиду выезда на родину. — На какую родину, Семен Данилович?

— В Россию, бестолочь, ты на Украине сейчас. Приказ будет сегодня же, а за трудовой зайдешь… — он задержал взгляд на ребенке в руках Валентины — какого числа родила?

— 30 апреля.

— Вот первого июня и заберешь книжку, по окончанию послеродового отпуска. И шуруй к себе в Каменск-Шахтинский в отделение дороги.

 

***

 

Дома Валентину встретила и приголубила мама. Отняла у нее ребенка и объявила, что теперь только она будет за ним ухаживать и присматривать. Василий Иванович окончательно спился и этой зимой вечером упал под забором, а утром нашли замерзшего. Так что внук пришелся ко двору.

Но на родной станции Лихая Валентину встретило лихо. В кабинете на месте начальника ВСС Лиховского отделения дороги сидел незнакомый мужчина. Поняв, кто к нему пришел, начальник так обрадовался, что у Валентины моментально прошло чувство тревоги.

— Ну, слава Богу, объявилась. Мы ж тебя потеряли. Год, ровно год прошел, как ты выехала с Забайкальской дороги на нашу, и как в воду канула. Мы уж думали, прибили тебя где, в розыск подали. А ты вона куда спряталась. Ну, теперь держись! Я сообщаю в органы, что ты нашлась, а они уже решат, что же делать с тобой.

Валентина онемела. Ей такое решение казалось несправедливым, но еще в римском праве было записано, что незнание закона не освобождает от ответственности. Через полчаса она уже была в кабинете милицейского начальника.

— Ты, гражданка, Сасиновская, чего пряталась? 

— Да ни от кого я не пряталась. Я маме письма писала, у нее мой адрес есть.

Начальник аж поперхнулся от такого неожиданного поворота. Почему-то такая мысль никому не пришла в голову. А скорее всего и розыска-то никакого не было, поставили отметку, что не появилась, и все. А потом случайно наткнулись на нее. Тем не менее начальник продолжил:

— Ты грубо нарушила Кодекс Административного права. Фактически у тебя целый год прогулов. Это уже можно и по политической статье классифицировать. Короче, мы тебя определяем под арест и будем разбираться в обстоятельствах.

— Как под арест? У меня месячный ребенок, его грудью кормить надо, он же умрет без еды.

Начальник почесал затылок.

— Так, гражданка Сасиновская, беру тебя под домашний арест. Выходить из дома запрещаю.

— А в уборную как же7

Начальник смешался, видимо, домашний арест еще не применял ни к кому. Скорчил гримасу и внес поправку: «В общем, ты поняла, куда нельзя выходить».

Разбирательство заняло двое суток, по истечении которых Валентину вызвали в суд. Судья минут пять читал на основании чего и по каким статьям судят Валентину Александровну Сасиновскую. Все это прошло мимо ее сознания, отложилась концовка речи:

… постановляет: назначить Сасиновской Валентине Александровне, 1922 года рождения — и далее весь перечень ее данных — наказание в виде исправительных работ сроком 6 месяцев без взятия под стражу и с удержанием из заработка 25% в пользу государства. Ужесточить наказание определением места выполнения исправительных работ: город Воркута на объекте народного хозяйства.

Тут Валентина встрепенулась:

— Товарищ судья.

— Гражданин. — поправил судья.

— Простите, товарищ судья, не поняла.

— Разъясняю, я для Вас гражданин судья.

— Гражданин судья, а как же ребенок? У меня сыну 1 месяц от роду.

— Товарищ Сталин сказал: «Сын за отца не ответчик», а, значит, и за мать тоже. Сына мы не судим, он остается и его судьбу решат органы опеки.

— Гражданин судья, а можно вместо Воркуты в Норильск? Там тоже нужны люди на народные объекты.

Это было необычно, а судья не любил нестандартные ситуации: мало ли что потом выявится. Он уже собрался жестко объявить «нет», но, сам не понимая почему, сказал: «Местом выполнения исправительных работ определить поселок Норильск на объекте народного хозяйства. К месту отбывания наказания выехать не позднее трех суток со дня объявления приговора».

Паспорт у нее отобрали, сказав, что вышлют на место отбывания трудовой повинности, и отправили в секретариат за получением справки, по которой можно получить проездные документы и переночевать в ночлежном доме.

 

***

 

За неделю пути до Краснярска Валентина прокляла все на свете. Витя доводил ее до белой горячки. Нормальный ребенок в понимании Валентины должен мочиться с равными промежутками по времени. Это позволяло бы ей как-то регулировать замену пеленок. Ее сынок мочил пеленки непредсказуемо. Три раза за час, потом ни одного и так далее.

Стирать в вагоне было невозможно, поэтому под краником умывальника в туалете кое-как смачивала пеленку, чтобы не пахла, и оборачивала ею живот, обсушивая своим телом. Этот негодный мальчишка зачем-то еще какал по два раза на день. С подмыванием тоже были сложности.

Валентина радовалась, что ей удалось прихватить с собой много марли и ваты. Вообще-то тут ей повезло: в своей беготне по Каменску она встретила одноклассника, который заведовал аптечным складом и рассказала ему о своих проблемах. Он и предложил ей помощь в виде марли и ваты. Подгузники из них брали на себя основную часть влаги и помогали при более серьезных отправлениях детского организма. Слава Богу, поноса не было ни разу.

На станциях она давала деньги попутчикам и говорила, что купить ей из еды. Народ встречал поезда на платформе и продавал все съедобное: от редиски до вареной картошки, а иногда и до вареной курицы. Кипятком с ней делились, так что здесь тоже проблем не было.

 

Сын родился весом три шестьсот, что огорчило Валентину: надо бы на полкило потяжелее, мальчик все-таки. А в Красноярске она поняла, что зря огорчалась. Вещмешок на спине, чемодан в левой руке и мальчик в правой — это можно выдержать первые 200 метров. Потом становится тяжело. В голове зудела мысль: «Ну что же я такая бестолковая, почему до сих пор без мужа? Как бы легче было вдвоем. Я скоро сдохну, если не по дороге к пароходу, то на нем самом. Я не могу больше». Но она шла и шла.

Пароходы и баржи Красноярск-Дудинка уходили ежедневно, но получить место оказалось не просто. Трюмы были загружены преступниками, в первый класс билеты распродали за неделю вперед, а вот палубные билеты были хоть на сегодня.

— Ну куда же мне палубный билет? Что я с младенцем буду делать? Как пеленать и мыть его? — Валентина атаковала вопросами кассира.

— Гражданочка, ничего сделать не могу. Нету ни одного места.

— Да не отчаивайтесь так, — встрял в разговор стоявший неподалеку мужчина, — я выхожу в Енисейске, давайте с капитаном договоримся, чтобы мое место Вам отдал. Сам я на палубе не могу, здоровья нету, а так бы уступил Вам.

Билетная проблема была решена, и через три часа Валентина уже находилась на палубе парохода «Спартак». А еще через полчаса по воде Енисея зашлепали плицы колесного парохода.

Сутки с лишним до Енисейска показались Валентине кошмаром. А на слиянии Енисея с Ангарой, где сошло довольно много пассажиров, направляющихся дальше вверх по Ангаре, Валентина получила двухместную каюту. Всего пароход шлепал плицами семь суток, периодически останавливаясь для загрузки дров. На каждой такой пристани лежали горы поленьев по метру длиной, и команда парохода дружно высыпала на пристань и бегом переправляла дрова на борт судна.

 

К концу пути руки и спина Валентины отдохнули. А в Дудинке неожиданность: от дебаркадера до железной дороги надо по узкой и крутой деревянной лестнице подняться метров на пятнадцать вверх. Может, больше, но, скорее меньше, Валентина не мерила. Но если бы ее спросили, она бы сказала: «метров 100». Расстояние между ступенями было больше, чем привычное ноге, поэтому через 10 ступенек ноги уже начинали неметь. Руку оттягивал чемодан, а за перила взяться было нечем: Витя мешал. Впереди и позади нее шли люди, но все были загружены и помощь никто не предлагал.

 

Как она проболталась 14 часов в вагоне, Валентина уже не помнила, А выйдя на конечной станции «Нулевой пикет» просто растерялась: дальше-то куда?. Разыскала адрес сестры: улица Горная, 64, комната 12. От будочки, гордо называемой станцией, до улицы Горная было рукой подать. Но по самой улице она шла ровно час, хотя там и было 2 с небольшим километра. Было десять вечера, но незакатное солнце грело спину, а помогал ему теплый довольно сильный западный ветер. Народ, вышедший с ней из поезда, уже давно обогнал ее, а больше на всей улице не было ни души. Валентина меняла руки: в правой Витя — в левой чемодан, и наоборот. Возникало желание и вещмешок изредка перемещать на пузо, но этого она делать не стала. Иногда она подходила к какому-нибудь бараку или балку и пристраивалась на завалинке передохнуть. А из головы не уходила мысль: «За что все это? Кому я сделала плохо? Чем перед Господом провинилась? Как Витю растить буду в этих диких краях?»