Если б не было войны

 

Ростов встретил Валентину прекрасной солнечной погодой. Почки на деревьях выбросили листики робко-зеленого цвета, народ неуютно чувствовал себя в пальто, надетых по привычке. Валентина пошла в военкомат пешком.
— Дюже гарно, шо прыихала, отправляешься в действующую вийськовую часть 3219, на фронт. — Полковник вернул ей просмотренные документы.
— Как на фронт, в Ленинград? — Валентина оглянулась, нашла свободный стул и села.
— Та нэ журысь, — полковник явно был в хорошем настроении, источал аромат только что выпитого коньяка и чередовал русскую речь с украинской — не ты на фронт поидеш, а фронт прыихал к тебе. Направляешься в эвакуационный госпиталь, там примешь присягу и будешь вийськовослужбовцей со всеми вытекающими последствиями. Могу сразу сказать, шо служба эта зарахуеться тоби как участие в боевых действиях. Через пару годын в госпиталь пойдет машина, повезет приехавших сьегодни.

Так Валентина оказалась на войне. Не было взрывов, стрельбы и налетов авиации, но были тяжелораненые, были обмороженные, были люди, познавшие вкус и запах войны. В бреду они видели кошмар войны, и многие еще не осознали, что мясорубка окончена, им мешали полученные увечья. Госпиталь развернули в расположении какой-то воинской части, вывезя служивый люд в летние лагеря. Казармы были хорошо приспособлены к размещению раненых, имелись все необходимые вспомогательные помещения, не было одного -порядка.

Бестолковщина и хаос нагнетали и без того сложную обстановку. Раненые видели это и выражали свои протесты грубостью по отношению к медперсоналу. Через неделю приехал какой-то начальник и привез с собой симпатичного военного с двумя шпалами в каждой петлице и комиссарской звездой на рукаве.
Всех собрали на плацу, и начальник выступил с речью: «Этот бардак надо кончать. Вообще-то я должен был заменить главврача Симонова, как не справившегося с работой, но уж очень хороший он хирург. Жалко расставаться. Вот как мы решили поступить. Юрий Николаевич Кузьмин — батальонный комиссар. Это высокое звание подчеркивает важность происходящего. Симонов будет лечить и руководить лечебной деятельностью. Кузьмин назначен организатором, можно сказать, директором, и слушаться его обязаны абсолютно все.
Через 2 дня батальонный комиссар примет у всех присягу, после чего вы станете военнослужащими и с вас можно будет шкуру спускать по всем правилам военной науки.
У себя в госпитале можете ходить в белых халатах, за пределы госпиталя только в форме, которую к моменту принятия присяги вам выдадут.
Вопросы есть?»
Вопрос у женского состава был один: женат комиссар или нет? Но задавать его никто не осмелился. А комиссар, сняв фуражку, стоял на плацу — ну точная копия Сергея Столярова, сыгравшего главную роль в нашумевшем фильме «Цирк».

Двое суток пролетели в угаре деятельности. Бригады рабочих что-то прибивали, перетаскивали, грузили и выгружали. Медперсонал занимался ранеными. К концу кутерьмы раненые оказались рассортированы и размещены в разные казармы, каждый в зависимости от ранения. Вокруг сверкала чистота, висели плакаты, три раза в день вещали новости радиотарелки, развешанные на столбах, почувствовалось появление хозяйской руки.

Принятие присяги оказалось будничным событием, никак не похожим на то, что показывали в кино. Младший медперсонал собрали в кабинете главврача, который уже сидел в гимнастерке и имел звание военврача 2 ранга. Никто из медсестер не клялся перед строем, все по очереди читали про себя текст присяги и выражали согласие проставлением подписи в соответствующих местах.
Вся процедура заняла не более получаса, после чего комиссар объявил: «А теперь я поздравляю вас с подписанием мирного договора между СССР и Финляндией. Война окончена. Завтра к нам подвезут последних раненых, которые еще находятся в пути, и на этом наполнение госпиталя закончится. Начнем сокращать количество коек за счет выздоровевших.
Но вы, пока госпиталь функционирует, продолжаете войну, войну за жизнь и здоровье пострадавших в боях. Я поздравляю вас с присвоением вам воинских званий. Все вы, за исключением Сасиновской Валентины, стали сержантами медицинской службы. Сасиновская стала старшим сержантом. На удивлённые взгляды коллег Валентины Кузьмин счел нужным ответить: «Сасиновская — единственная из вас, кто на гражданке работал заведующей отделением в районной больнице. Мы учли ее опытность».

***

Утром 16 августа медперсоналу объявили о расформировании госпиталя 3219, вручили документы, деньги и попрощались, а вечером Валентина уже входила в свою квартиру в станице Кагальницкая.
— Ты кто? — выпалила она в возмущении, увидев лежащую на постели девицу лет двадцати пяти.
— Вера. А ты кто? — равнодушно произнесла девица.
— Я живу здесь. — при этих словах Валентина поперхнулась, не увидев своих привычных домашних вещей.
— Нет, это я здесь живу. — не меняя тона ответила оккупантка — А ты тут больше не работаешь и поэтому не живешь. Вещи твои я упаковала и отдала санитаркам на сохранение.
Валентина помчалась к Кириллу Мефодиевичу.
— Вот такие дела, Валюша. Я ничего не смог сделать. На меня надавили основательно и я сначала не понял откуда ветер дует. А потом люди не раз замечали, как под утро от Верки — а по другому у нас ее не называют — уходит военком. Прости меня, старого. Но в прошлом месяце у меня медсестра уволилась, я решил потерпеть без нее до твоего возвращения. Если согласна, утром приказ будет.
— Кирилл, Мефодиевич, согласна я. После того, что было, мне кажется, что к младенцу я и подойти не смогу.
— А что было-то, расскажи.
— А рассказывать, Кирилл Мефодиевич, и нечего. Не потому, что нельзя, хотя подписку о неразглашении я давала. Просто страшно там было. Боюсь, я слов не найду.
— А ты дерзни, девяка, и посмотрим.
Валентина надолго задумалась, затем медленно, обдумывая каждую фразу, начала рассказ. Создалось впечатление, что она сама только сейчас осознает все случившееся.

***

Это был военный госпиталь и попала я в него за сутки до прибытия раненых. Все было отлично: в казармах расставлены кровати, оборудовано операционное отделение, работает кухня, завезены медикаменты и перевязочные материалы. Ну, короче, все готово. А дальше пошли ошибка за ошибкой.
Первая ошибка: главрачом поставили классного хирурга, но не знающего организацию лечебного процесса. Все дальнейшие ошибки шли от него. Так вот, привезли на станцию около ста человек. Все тяжелые. У нас госпиталь был хирургического профиля для тяжелораненых. Для тех, у кого срок лечения превышал два месяца.
Санитарные машины возили их к нам… — Валентина в задумчивости положила ладони на щеки и продолжила — Мне показалось, что вечность. Никто из нас не знал, что делать, куда определять раненых, не хватало санитаров и мы впрягались в носилки и таскали, таскали. А они плакали от боли. Те, кто повыносливее, стонали. А были и вообще без сознания после перенесенной транспортировки. Ужас.

Всего госпиталь был на 510 коек. Через неделю почти все были заняты. Главный растерялся, и это видели все, включая раненых. Стыдно было жутко. Потом прислали комиссара и как-то незаметно получился порядок.

Мы жили на казарменном положении, за пределы госпиталя я, например, не выходила ни разу. Да и не за чем было. Рабочее время нам никто не считал, поэтому поспишь сколько положено, и толчешься возле постелей. Кому перевязку, кому кровезаменитель влить, кому капельницу с физраствором поставить. И все они люди, все хотят доброе слово услышать, каждый хочет потрогать тебя, погладить.

Да, Кирилл Мефодиевич, я не падшая и не продажная девка, у меня в жизни еще не было мужчины, но я позволяла этим страдальцам трогать меня и улыбалась им при этом. Лежит перед тобой обрубок человеческий и на лице его мука, а присядешь к нему на кровать, улыбнешься, когда он руку положит тебе на бедро, и лицо его на глазах расцветет. Ну что мужику еще надо? Ведь он в этот момент не меня рукой чувствует, а ту, которая дома ждет. И, конечно, наслушалась я там…

Лежали не только красноармейцы, лежали и командиры, разбирающиеся в военных действиях. Они говорили, что война была не подготовлена. Нарком Ворошилов обещал легкую победу, а победа добылась колоссальными потерями. Гибли на минных полях, потому что не знали, что это такое. Гибли от выстрелов снайперов, кукушек, и не знали как с ними бороться. Обмораживались и просто замерзали. Многих увозили в тыл с застуженными легкими. Перли в лоб, когда можно было обойти сопротивляющихся финнов. Зимнюю войну назвали незнаменитой. Это из стиха, который ходил по кроватям из рук в руки:

«Из записной потертой книжки две строчки о бойце-парнишке,

Что был в сороковом году убит в Финляндии на льду.

Лежало как-то неумело по-детски маленькое тело.

Шинель ко льду мороз прижал, далеко шапка отлетела.

Казалось, мальчик не лежал, а все еще бегом бежал,
Да лед за полу придержал… Среди большой войны жестокой,

С чего — ума не приложу, мне жалко той судьбы далекой,

Как будто мертвый, одинокий, как будто это я лежу,

Промезший, маленький, убитый, на той войне незнаменитой,

Забытый, маленький, лежу.»

Автор какой-то Гвардовский или Твардовский — его по-разному называли. Я о таком не слышала. Короче, войну мы выиграли, но не по-суворовски. Выиграли числом, а не уменьем. Все это так горько. И людей жалко. Половину эвакуированных мы не сумели спасти. Умирали ежедневно. Врачи требовали от нас стопроцентной чистоты, мы поддерживали ее, и все рано раны гноились, гангрена возникала у каждого пятого. — Валентина скривила гримасу на лице и замолчала почти на минуту — Не хочу и не буду об этом рассказывать. Я стала после госпиталя намного старше. Да, еще особисты там шустрили, слушали кто что говорит, а потом приехал «черный ворон» за говорильщиками, но наш комиссар не дал их увезти. И еще на помощь кого-то вызвал. Они приехали без формы, на «эмке»**, и «воронок» улепетывал несолоно хлебавши, а особисты больше не появлялись. Подробностей, естественно, не знаю, не мой уровень. А говорили откровенно, потому что уже ждали встречи со смертью и не боялись никого и ничего.
Пойду я, Кирилл Мефодиевич, с девочками поздороваюсь

** — ГАЗ М-1, «Эмка» — советский автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год.

***

Валентина ушла, а главврач задумался: «Еще совсем недавно она не пошла бы, а на крыльях полетела. А теперь степенная, глаза погасли, выражение лица серьезное. За пять месяцев она здорово повзрослела. И фигура женственность приобрела.
А рассуждает как серьезно. И вообще… — он ожесточенно поочередно отхлестал свои руки — Ишь, чего удумали. Ей 18, а вам по 44 каждой. Ведь еле сил хватило удержать вас от глупости.
А кто сказал, что любовь — это глупость.
Тьфу, дурак старый. Любить можно и нужно, но ведь надо разум сохранять. Ваш союз не имеет никаких перспектив. Встречаюсь три-четыре раза в год с бывшей женой на нейтральной территории, так и хватит, если угораздило меня жениться на русской. Не дано мне Всевышним большего.
Не вали, Кирилл, на Всевышнего, не его это проблемы. Он сделал свое: ты и хочешь и можешь. Вот и решай самостоятельно эти задачи. Ничто не мешает видеться с женой чаще, не за тридевять земель друг от друга живем, а в 100 километрах. Но как-то уже и не особо тянет, похоже просто на привычку. Да и женщину лень искать при живой жене.
Охолонь, Кирилл, охолонь. Она девочка, она младше твоей дочери. — не сдавался разум.
Да заткнись ты… — рявкнул Кирилл на голос разума. — Я не могу долго сдерживать себя, мои чувства скоро прорвутся наружу. -но разум настаивал — Тебе 44. Через 20 лет ей будет только тридцать восемь, а ты уже получишь пропуск в женскую баню, поскольку будешь безопасен для них.
Да ведь я не собираюсь жениться на ней. Просто мне очень хочется обнимать ее, заботиться о ней.
Да, конечно — поддакнул разум — обнимать, заботиться и непременно в койку уложить.
Ну и что, а что тут плохого? Это жизнь. Но ведь сейчас не о койке речь, а просто о более близком контакте, более частом общении. Мне хочется знать, чем она дышит, что думает и как видит будущее. Кстати, о будущем. Этот союз с Гитлером, захват Бессарабии, Польши и Прибалтики добром не кончится. Эти земли еще откликнутся на наше ауканье.
Вот, вот, вот. Переходи на политику, оставь Валю в покое. Нет, не оставлю. Надо что-то делать с Веркой, убирать ее надо. Я тут о любви размечтался, а сам какого-то грузина в форме испугался. Да на этого военкома управа найдется, только бояться не надо.
А как его не бояться бедному еврею? Да элементарно. Вспомни, Кирилл, присказку: в мире нет врага страшней, чем запуганный еврей. А я запуган уже достаточно. Все, завтра же организую от молодок казацких жалобу на Верку — напишут с радостью, они ее терпеть не могут. Тем более, когда узнают, что Валентина вернулась.

***

Ночь Валентина провела в сестринской палате в больнице, а утром ее уже определили на постой к бабке Нюре. Дед у нее в позапрошлом году умер, а сыновья оба офицеры, оба служат в разных городах, и оба семьи при себе держат. Места у бабки Нюры хватает.

На работе после госпиталя было скучно. Валентина потухла, желания вставать утром и тащиться в больницу не было. Оно бы и ничего, но начались ухаживания главврача, которые вызывали в ней чувство омерзения. Ведь даже пристававший к ней военком был моложе, чем Кирилл Мефодиевич. Сколько ему? Надо спросить у девочек. Да и морды, что грузинская, что еврейская — не любит она этот фасон. Надо ехать в облздрав, может, подберут работу поживее.

Верка продолжала принимать роды и никакого шума вокруг нее не было. Видимо, недостаточно еще запугали еврея Кирилла. Но в холодную ноябрьскую ночь окошко Валентины задребезжало от стука. «Валя, вставай, в родильном плохо, помоги» — санитарка и стучала, и говорила одновременно. «Иду» -крикнула Валентина и уже через 8 минут торопливо шла к месту прежней работы.

В палате лежала молодая первороженица, а рядом с ней хлопотала медсестра Света.
— Ой, Валя, спасибо, что пришла. Тут вот с Ксенией непонятно что происходит. Она вчера утром родила, а сегодня к ночи температура 39, боли внизу живота, не ест, молока в груди нет. Верке сказала, а она отвечает: ничего страшного, после родов всякое бывает, утром разберемся. А мне страшно.
Валентина откинула одеяло с роженицы и отшатнулась. Послеродовые выделения на подстеленной пеленке ударили в нос зловонием.
— Да это же сепсис, послеродовая горячка. Кто из вас руки не мыл?
— Валя, я мыла, но ведь я туда и не лазила, мне там делать нечего.
— На стол ее, быстро.
Валентина пошла готовиться к осмотру больной, а в голове крутилось: «Послеродовая горячка. Смертность 65%. Первейшая причина возникновения определена еще в прошлом веке немецким венгром Земмельвейсом: немытые руки. Сейчас надо определить место разрыва тканей, промыть физраствором, поставить дренаж для удаления гнойных выделений. И пить, пить, не менее 2 литров за пару часов». Она постаралась вмиг вспомнить все, что вычитала об этой патологии в учебнике доктора Шредера плюс добавила свой госпитальный опыт.
Через полчаса Ксению отвезли в палату. Она была слабая, стонала, боялась умереть и в то же время верила в Валентину, как верят шаману. Ксения ждала от нее чуда. Валентина села на табуретку рядом с кроватью больной и сказала: «Ты, Ксюша, поспи. А я тут рядом посижу. Ты спи, а я покараулю, чтобы старуха с косой к тебе не пришла. И не бойся, я сумею прогнать ее, меня этому учили».

К утру температура спала до тридцати семи, прошли сильные боли, а несильные никто и не обещал устранить. Ксения улыбалась. Она не знала статистику смертности от горячки, но предполагала, что дела ее плохи. Валентина собралась уже переходить в свое отделение, поскольку рабочий день начинался, но тут в палату вплыла Верка.
— А это что за чучело здесь? — повернулась с вопросом к медсестре — Кто постороннюю пустил в родильную палату? Инфекцию захотели мне занести?
— Ты, сука, убийца. — голос Валентины задрожал от возмущения — Ты что не мыла при родах: руки или щипцы? Если бы Света не прибежала за мной, сегодня утром здесь обнаружили бы труп вот этой молодой женщины.
— Да ты, ты — но Верку прервал визг, закладывающий уши и будоражащий грудь.
Визжала молодая мама, а увидев, что внимание присутствующих переключилось на нее, совершенно спокойно выдала вердикт: «Ты — ткнула пальцем в Верку — пошла вон из палаты. А через 2 часа я советую тебе убраться из Кагальницкой. К обеду вся станица будет знать о том, что случилось сегодня ночью, и тогда точно труп будет. Нет, брешу, трупа не будет, потому что бабы разорвут тебя руками на кусочки и хоронить будет нечего»

***

Уже к обеду появился приказ о назначении Валентины заведующей родильным отделением. Она тут же помчалась на новое старое место работы, чтобы проведать роженицу и ребенка, навести тот порядок, к которому она привыкла. Да и вселяться в курень надо.
Валентина поймала себя на мысли, что полностью освоилась с казацким говором и даже сама некоторые слова применяет. В станичной школе преподавали русский язык, но пользовались им казачки мало. Валентину они считали за свою и тарабанили с ней по-свойски. Да и какой спрос с роженицы: у нее не об языке думы.

В родильную Валентину ждал сюрприз:
— Валентина Александровна, — санитарка Пелагея хлопала себя ладошами по бедрам — я ничего не смогла сделать. Они не слушаются.
— Кто не слушается? — тут Валентина услышала гомон из палаты Ксении и рывком распахнула дверь. — Вы что себе позволяете? Еще раз убить ее хотите? Немедленно покиньте палату!

Сконфуженные посетительницы, а их собралось аж пять человек, одна за другой вышли в коридор и остались ждать Валентину. Когда та, осмотрев Ксению, расспросив ее, убедилась в том, что реабилитация протекает нормально, оставила больную, то в коридоре ее ожидал ураган.
Пять казачек одновременно обнимали и целовали ее, что-то говорили, тоже одновременно. Валентина растрогалась и глаза ее наполнились влагой. В госпитале она наряду с горечью потери раненого не раз ощущала и благодарность, исходящую от поправляющихся. Но там результата добивался коллектив, а сегодня ночью она спасла жизнь молодой женщине самостоятельно.
Валентина с трудом выпроводила родственниц Ксении на крыльцо и, осмотрев младенца, взяла свой баул: пора вселяться в жилище.

А вечером — новый сюрприз. Прошла уже пара часов, как на улице вечерние сумерки перешли в ночь, станица по традиции ложилась спать. И тут раздался осторожный стук в дверь. «Это что еще такое? Санитарки не стучат, они барабанят в дверь. Чужой». Но в станице она чувствовала себя в безопасности, поэтому отперла дверь, не спрашивая: «кто?» В прихожую вошел улыбающийся военком с цветами и бутылкой в руках. Увидав Валентину, он, казалось, потерял дар речи
— А… где… где…
— Верой ее кличут, а чаще Веркой.

— Вера где?
— А нету Веры — Валентина озорно улыбнулась — уволилась она и уехала.
— Кто уволил? — На кавказском лице Валентина прочитала большое недоумение. Он точно не понимал, как такое могло случиться без его согласия.
— Да не парься. Сама написала заявление, и сама ушла на станцию. — Валентине совершенно не хотелось портить так хорошо сложившийся день, и она предложила — Чего застыл-то. Давай цветы и бутылку, раздевайся — подняв вверх указательный палец, добавила — в меру! И проходи, будем вино пить, я сегодня с удовольствием выпью.
— Мгелико — представился военком, войдя в комнату, где Валентина на скорую руку поставила на стол то, что ей собрала на ужин Пелагея.

Разговор быстро перешел на военную тему. Валентину мучили вопросы, а военком не знал ответов. То есть ответы были, их надиктовали партия и правительство, но в беседе с медсестрой, участницей боевых действий — так было записано в военном билете — эти ответы не канали. Они рассуждали, обменивались мнениями и знаниями. Было интересно. Правда, оба забыли о том, что говорить такое было и опасно.
Когда закончилось вино, Валентина встала из-за стола и сказала:
— Все, я устала сегодня. Иди, Мгелико. Придешь еще раз — пущу, но только за стол. А про кровать, чтоб и мысли не возникало. До свидания.

***

Встречи с Мгелико стали регулярными. Он притащил патефон — старый, обшарпанный чемодан с ручкой и рычагом для заводки пружины — и каждый раз приносил пластинки, которые, уходя, забирал.
— Нельзя их слушать, Валя. Это враги, они угрожают безопасности нашей страны.
— А как угрожают, Мгелико? Ведь в словах их песен нет ничего против СССР.
— Валя, зато у них нет песен во славу СССР, поэтому они угрожают безопасности. Не приставай, — он скорчил гримасу -слушай.
И Валентина запоем слушала Петра Лещенко, Вадима Козина, Федора Шаляпина, Изабеллу Юрьеву. А еще были пластинки без слов, но зато с какой музыкой! Мгелико сказал, что это иностранные музыканты, поэтому тоже запрещены. Отдельно шли песни уголовного мира. Особенное ей нравились Утесовская «С Одесского кичмана бежали два уркана», «Таганка», которую пел сам Шаляпин и «Я милого узнаю по походке» на старой, заезженной иностранной пластинке.

Пакт о ненападении соблюдался строго: ни одной попытки дотронуться до подруги грузин не предпринимал, чему сам несказанно удивлялся.
Валентина стала скучать без Мгелико, ей нравилось такое бесконтактное ухаживание. Как-то сама-собой исчезла разница в возрасте. Волосы цвета воронова крыла, нос с горбинкой, характерные для кавказца очертания губ и постоянно грустные глаза она больше не замечала. Ей стал нравиться грузин. Новый, 1941 год, они встретили вместе.

Но она совершенно забыла об еврее. Кирилл Мефодиевич не оставил без внимания частое посещение гостем Валентины. Он был в курсе, что она называет встречи посиделками, но был убежден, что это полежалки, и никак иначе! Он бесился, кричал и брызгал слюной на подчиненных, выискивал ошибки в работе Валентины и боялся. Он отчаянно боялся, что военком узнает о его притязаниях на Валентину. И в то же время сгорал от желания обладать ее телом, ошибочно принимая это чувство за любовь.

В нем бушевало желание неудовлетворенного самца, но Кириллу Мефодиевичу не хватало интеллекта, чтобы осознать простой инстинкт и перенаправить свои эмоции на более сговорчивый объект. Внутри него горело желание отомстить обидчице, но страх был сильнее него. Разум метался, искал выход из создавшегося положения и нашел: Кирилл Мефодиевич открыл сейф в кабинете старшей медсестры, доступ к которому он имел, и достал оттуда ампулу с морфином, по старинке называя его морфием.
«Я только три раза по кубику. Мне просто надо нормализовать сон. Три укола морфия — это три спокойных ночи, мне вполне хватит. А как только высплюсь, у меня появятся силы бороться с наваждением по имени Валя. Я загоню боль глубоко-глубоко внутрь и забуду. Только три раза по кубику морфия на ночь». Снотворное помогло, и Кирилл Мефодиевич словно протрезвел. Он вновь стал уравновешенным, увидел свое окружение и светившуюся в их в глазах жалость. Его охватил стыд: «А все Валентина, все из-за нее треклятой. Как люди на меня смотрят. — Он укоризненно покачал головой — А ведь они, наверняка, догадываются о причине моего сумасшествия».

Через неделю бессонница возобновилась. «Я ее уволю к чертям собачьим. По самой плохой статье. О!!! А самая плохая статья — это пятьдесят восьмая. По ней меньше восьми лет не дают. Да что это я. Изверг? Да, Боже, упаси. Никаких политических мотивов, только нарушение должностных инструкций и увольнение. А пока еще порция снотворного, и порядок»
Фельдшеру не хватало ума, чтобы понять: Валентина в данном случае всего лишь приманка. Она повод принять дозу сегодня и будет служить дальше.

***
Лиха беда начало. Впрыскивая себе под кожу минимальные дозы морфина, Кирилл Мефодиевич испытывал чувство радости, переходящее в умиротворенность. Все вокруг становилось радужным и ярким. Он ложился в кровать и легко засыпал. Лекарство давало спокойный и глубокий сон.
А через несколько дней организм напоминал: повтори, я хочу ярких красок, я хочу мира и покоя в душе, давай, коли. И Кирилл Мефодиевич колол.

Страшная штука морфин. Эффективно обезболивающее средство при онкологии и травмах, прекрасное снотворное, не даром носит имя Морфея, вырабатывается из опия и намного быстрее опия вызывает привыкание к нему. Внешние признаки морфинизма проявляются обычно через 3 месяца, но Валентина была знакома с морфином по службе в госпитале, а поэтому решила поговорить с главным.
— Кирилл Мефодиевич, придите, в себя. Вы же умный человек, что Вы вытворяете с собой? У Вас любимая жена, дочка -красавица, Вы о них помните?
— Уйди! — Валентина отшатнулась от его крика — Это из-за тебя все! Ненавижу!
Кирилл Мефодиевич зажал лицо в ладонях и зарыдал. Растерянная Валентина попыталась погладить его, но он с яростью отшвырнул ее руку. Глаза его сквозь слезы источали злость. Ничего не понимая, она присела на табуретку.
— Я люблю тебя, одну тебя и никого больше. Я хочу быть с тобой, а ты отдалась этому подонку грузину. У тебя ничего общего с ним быть не может, вы разные люди. И объединять вас может только похоть. Мне больно от этого, и я лечусь морфием. Да, я колю себе морфий, чтобы уйти от действительности, чтобы забыть тебя. Ты разрушила мою жизнь.

Его искаженное лицо было противно Валентине, тем не менее спокойно и доброжелательно она заговорила:
— Господь с Вами, Кирилл Мефодиевич. Мгелико очень интересный собеседник, с ним приятно говорить. Никаких других контактов у нас с ним нет. Я совершенно не обязана отчитываться перед Вами за свои интимные действия, но с сумасшедшим по-другому, похоже, невозможно. Назначьте комиссию, только без Вашего участия, — незаметно для себя Валентина повышала голос- и пусть проверят меня на девственность. Я храню себя, но не для вас. Да как такое могло прийти в голову старому человеку? — Она в возбуждении стала размахивать рукой — Испортил жизнь двух женщин, предал их, испугался своей национальности. А что ты — она больше не видела перед собой человека, заслуживающего обращения на «Вы» — хочешь предложить мне? Какой национальности ребенка я рожу? Чтоб ты знал: плевала я с колокольни на национальности. Могу выйти замуж за еврея, могу за китайца, но не за тебя. Ты человек никудышный. Валентина глубоко вздохнула, медленно выдохнула и спокойным тоном добавила -Мне жалко, что так заканчивается наше сотрудничество. Я пишу заявление об уходе.

***

С увольнением у Валентины ничего не вышло. Комсомольская организация отказалась снять ее с учета. Валентина кинулась в райком ВЛКСМ, но второй секретарь райкома ответил, что разбрасываться такими кадрами просто преступно и никто на это не пойдет.
«Сволочи, скоты безмозглые, твари… Ишь, чего удумали. Кодекс законов о труде уставом ВЛКСМ заменили. Я сейчас уеду работать в Каменск-Шахтинский, а они мне поручат здесь шесть дней в неделю читать политпропаганду дояркам. Тьфу на них. — Валентина в отчаянии хлопнула себя руками по ляжкам. -Не буду я никому и ничего читать. Так ведь исключат из комсомола, а это волчий билет. Исключенную меня только дворничихой и возьмут в ту же больницу»
Валентине стало жаль себя, и она заплакала. Но слезы не унесли горечь, и вечером она все рассказала Мгелико, не скрывая и случая с главврачом.

«Ты комсомол не ругай. И недоумка этого не ругай. Меня не ругай, потому что я тоже не хочу, чтобы ты уехала. Работай, Валя. А морфинисту ты скоро станешь безразлична, у него совершенно другие интересы. Вот увидишь, очень скоро он проявит себя, и его заменят» — Мгелико, как в воду смотрел.
В шесть вечера собрались за столом, отметили Международный женский день. Кирилл Мефодьевич зашел, поздравил, выпил рюмку и ушел. А ближе к ночи устроил в больнице погром. Он каким-то образом забыл пополнить запас морфина, ему потребовалась доза и он кинулся ее искать, ломая и круша все в кабинете старшей медсестры.
Его с трудом связали, а утром старшая медсестра слетала на аптечный склад и принесла Валентине упаковку морфина: «Вот, еле выпросила. Мы еще в феврале квартальный лимит выбрали. Что дальше будем делать — не знаю» Она со злостью шлепнула упаковкой по столу.
— А мне-то зачем7
— После него ты у нас главная, тебе и решать, что делать. В первую очередь дозу ему вколи, всю ночь орал, просил помощи.
Валентина позвонила в облздрав. К вечеру приехала психиатрическая помощь, Кирилла Мефодиевича забрали. Валентину поставили временно исполняющей обязанности главврача, пообещав в ближайшее время прислать постоянного руководителя.

Ближайшее время пришло в середине мая. Приехал на полуторке молодой, лет 25-28, высокий красавец, достал из кузова два чемодана и, обратившись к высыпавшему на крыльцо медперсоналу, спросил:
— Кто здесь главный? — ему указали на Валентину, и добрый молодец продолжил — Здравствуйте. Кузнецов. Виктор Васильевич. Назначен к вам главным врачом
— А тогда почему здороваетесь только со мной?
Лицо Кузнецова залила яркая краска. Он уткнулся глазами в землю, затем вскинул голову вверх и с улыбкой продолжил: «Простите меня, люди. Это чисто от волнения. Я только в этом месяце окончил ординатуру и это мое первое назначение на самостоятельную работу. Честное слово, растерялся. Здравствуйте!»

«А что? — глаза Валентины озорно сверкнули — Сработаемся!»
И сработались бы, но на это хоть немножко времени, но все же нужно. А времени Господь уже никому и ни на что не дал. Через тридцать восемь дней началась Война.