Путь на Север

Народный судья поселка Лихая Глеб Ефимович Викушин с утра был не в духе. Вчера получали накачку на пленуме горкома партии. Оказывается, развивающееся горнорудное предприятие на Крайнем севере нуждается в рабочей силе. Причем силу эту можно доставлять туда только до конца сентября, а потом Енисей покрывается льдом, навигация заканчивается и все. Жди лета. Выступающий начальник городского НКВД призывал судебные органы проникнуться важностью момента. А как тут проникнешься, если суд не определяет место отбывания наказания? Чекист ерунду городил, а спрос-то с судей все равно будет. Викушину было очень неуютно и идти на работу не хотелось, но куда деваться.

 

Первое дело, которое ему досталось в суде, было о прогуле. Двадцатилетняя женщина, сказавшись больной, не вышла на обязательные работы по очистке города от завалов. Прогуляла один день, справку об освобождении не представила. Ну, тут все просто, включаем Указ от 26 июня 1940 года. Как там? «За прогул без уважительной причины рабочие и служащие государственных, кооперативных и общественных предприятий и учреждений предаются суду и по приговору народного суда караются исправительно — трудовыми работами по месту работы на срок до 6 месяцев с удержанием из заработной платы до 25%»

 

И вот тут Викушина осенило: прогул есть, а места работы с заработной платой нету. Ага! Я ей сейчас, красавице, и определю место работы. Он чуть не хлопнул себя по гениальному лбу. Под стражу не брать, обойдется. Конвоировать не надо, сама доедет, проездными документами обеспечим. Три дня на сборы и отъезд в поселок Норильск на славный горнорудный комбинат сроком на 3 месяца. И крикнул: «Пристав, вводите подсудимую Сасиновскую».

 

***

 

Валентина, услышав от Елены приговор, не поверила ушам своим и попросила: «Повтори». Лена молча протянула Валентине копию приговора. Прочитав дважды слово за словом, Валентина осознала перспективу и пошла в комнату матери. Там, так же молча, она достала из-под кровати чемодан, побросала в него шмотье приживальщика и, еле сдерживая ярость, указала Василию Ивановичу на дверь: «Вон отсюда!»

Неожиданно из кухни в комнату влетела мама, схватила чемодан, запихала обратно под кровать:

— Он никуда не пойдет! Это мой дом, и я решаю кому уйти!

— Согласна, будет по-твоему.

Вернувшись, она методично, вещь за вещью, начала укладывать свой невеликий скарб.

— Лена, ты уходишь со мной. Я помогу тебе собраться, куплю теплые вещи на зиму, провожу.

— Валя, — Елена разрыдалась — я останусь с мамой. Не суди ее, мама столько пережила. Ты-то шесть лет не была с нами, так что я ее знаю лучше, чем ты.

— Леночка, сестренка, поступай, как хочешь. Я тебя соберу и провожу. Но сама в одном доме с этим ублюдком я не останусь.

В Елене боролись две любви: первая к матери и другая к сестре. Первая перевешивала, но Валентину ей тоже было жалко, и она начала ее успокаивать.

— Валечка, ты не переживай так. Всего три месяца. Сентябрь, октябрь, ноябрь, и все. К Новому-то году мы будем все вместе. Ну, Валюша, перестань злиться.

— Всепростительница ты наша, сердце золотое, да что ты говоришь! Ты считать умеешь? Сколько суток ты собираешься идти по льду Енисея до железной дороги? Подскажу, это 2000 километров, я карту уже посмотрела. Плюс морозы и ветер. Плюс кормиться надо. Да отправив тебя на три месяца, судья зарядил тебе срок почти на год. Все, я пошла, утром приду за тобой.

 

А утром начались проблемы. От раненых в финскую зимнюю кампанию Валентина знала о морозе и способах защиты от него. Но вот где все это взять на юге Дона? Здесь никто не слышал о валенках, о теплых подштанниках и меховых рукавицах. Решено было утеплиться по максимуму и отправляться в Красноярск. а там докупать верхнюю одежду. С собой Елене Валентина отдала все деньги, что остались у нее от военной зарплаты.

Как бы там ни было, а 27 августа Лена села в плацкартный вагон — пришлось доплатить, поскольку судебным решением ей положен был общий — и поехала в восточном направлении. Через восемь дней она ходила по Красноярским магазинам и покупала одежду по списку, составленному сестрой. Ночевать она собралась в речном порту, потому что на утро ей удалось получить по судебному решению проездной документ на баржу до Дудинки.

 

15 сентября она уже приступила к работе откатчицей в подземном руднике №3, и так уж получилось, что три месяца приговора вылились в 30 лет работы за Полярным кругом. Так формировалась кадровая основа горно-металлургического комбината, создавшая жемчужину Заполярья, будущий город Норильск.

 

***

 

Прошло 2 года. Валентина так и не вернулась к матери. Василий Иванович стал чаще и больше выпивать, меньше зарабатывать и еще меньше отдавать денег в дом. Мама продолжала держаться за него, а у Валентины появились шансы на обретение собственного друга, и Василий Иванович был хорошим поводом держаться за свободу от маминой опеки. Ей было стыдно признаться самой себе, но гораздо удобнее приходить к маме в гости, чем постоянно жить рядом с ней.

 

Елена не приезжала. Путь из Норильска «на материк» был непростым, а она к тому же еще в январе дочку родила. Какие тут «к маме в гости»? А сегодня Валентина вдруг остро ощутила, как она соскучилась по сестре. Захотелось увидеть ее, обнять, поговорить, излить душу. Она достала из ящика тоненькую пачку писем, взвесила ее на руке: «Негусто, Ленка. Могла бы и почаще писать. Да, ну, что я. Ведь сама тоже писала от случая к случаю. Только тогда, когда соскучусь». Она развернула первое письмо, пробежала по нему глазами. Опустив ахи и охи, вопросы о жизни и погоде, Валентина выделила главное и углубилась в чтение. Читала медленно, вдумываясь в каждую фразу и представляя себе Лену.

 

«… По реке я добралась удачно. За восемь суток пути не было ни одного дождика, повезло. Мы плыли на палубе большой баржи, потому что в трюм спустили заключенных и закрыли их там. А кто бесконвойный, тех взяли на палубу. Было страшно от того, что внизу под тобой столько преступников, но по дороге выяснила, что честных людей на барже вообще нет. Конечно, если конвой не считать. И я такая же, только срок маленький и статья смехотворная. Плыли мы навстречу осени, а когда причалили в Дудинке, то увидели на земле первую порошу. И это середина сентября.

 

Нас, бесконвойных, посадили в какие-то игрушечные вагончики. Здесь до Норильска проложена узкоколейка и бегает по ней все такое маленькое-маленькое. А рядом на путях стояли такие же узкоколейные вагоны, только зарешеченные. Мы поняли, для кого это.

Поселили нас в барак на Нулевом пикете. Так называется это место в поселке Норильск, и все, что выше пикета — это над уровнем земли, а что ниже, то, значит, и ниже уровня земли. Вот что я знаю! А барак — это нечто невообразимое, напишу подробнее.

 

Представь себе длинный сарай и на всю его длину коридор. Из коридора налево и направо двери в комнаты, всего 40 штук. Каждая комната 12 метров, в ней 3 койки с тумбочками, 1 шкаф, стол и 2 стула. Да, еще кирпичная печка, которая топится из коридора. Теснотища неимоверная.

В середине барака, также слева и справа, большие комнаты. В них топятся большие печки, на которых мы готовим еду, а еще много раковин для умывания. Вода горячая в общем баке, а уборная на улице. Не представляю, что дальше будет. Уже сейчас температура под двадцать, а говорят, мороз в 40 градусов еще впереди, и он месяц стоит. Как штаны-то снять?

 

Работаю под землей откатчицей. Страшно, Валя. В каждом встречном вижу бандита или врага народа, которые еще страшнее, потому что я народ, а значит, они мои враги. Боюсь их до чертиков.

Все, пока, ко мне пришли. А тебя прошу, не обижай маму, она не виновата ни в чем, не оставляй ее.

22 октября 1944 года».

 

Валентина промокнула глаза, аккуратно положила письмо обратно в конверт и достала следующее. Так сложилось, что Лена писала маме отдельные письма, а эта стопка была единоличной собственностью Валентины.

 

«… Вот уже 2 месяца, как окончился мой срок. С меня перестали удерживать 25% и жить стало легче. Но вот зима пугает. Идет февраль, а ей еще ни конца, ни краю не видать. А снега, Валя, столько, что с ума сойти. До дороги от барака идем по снежному тоннелю в рост человека. Но здорово помогает в пургу, когда ветер с ног валит. Рудник далеко, нас в грузовике возят. Такой смешной грузовик с будкой, «воронок» называется, в него стоймя набиваемся и едем, а когда дорога заметена, то приходится идти пешком. Транспорт не ходит, а человеку идти надо.

 

Работаю по-прежнему откатчицей. Женщин под землей много. Зачищают выработки, загружают вагонетки, катают их. Я лично катаю вагонетки с рудой.

 

А проходчиком в забое работает молодой красавец с типичным украинским лицом. Твой ровесник, между прочим. Он помогает столкнуть с места тяжелую вагонетку и что-нибудь рассказывает мне, оказывает знаки внимания. Валя, он такой хороший, но я не могу с ним встречаться вне работы, потому что после смены в ламповой его встречает конвой. Их, бедненьких, собирают и ведут в бараки за колючей проволокой. Колючкой обнесена огромная территория: рудник, обогатительная фабрика, ремонтный завод. Я тоже работаю за проволокой, но живу по другую сторону от нее. А Пете сидеть до середины ноября.

 

Валя, я перестала бояться преступников. Под землей это самые обыкновенные люди. С ними интересно говорить, они добрые, интеллигентные. Кстати, Петр — так зовут проходчика -получил срок 5 лет лагерей за какую-то демонстрацию в Красноярске, что-то там с Троцким связано. Не разбираюсь я в этом. Он учился в институте. Валечка, очень скучаю, хочу увидеться, но до лета я домой не поеду. Так что ждите меня в июне, когда Енисей ото льда освободится. Сходи к маме и поцелуй ее от меня, и от себя не забудь. Она наша единственная и любимая.

14 февраля 1945 года».

 

«Ну вот, и Петр появился. Взрослеет девочка. Да ведь скоро и 21 исполнится» — Валентина сложила письмо, посидела в тишине и достала третье по счету. Большую часть письма пронзала ностальгия, Лена подробно описывала свои чувства и желание увидеть родных, но все это было прелюдией к главному:

 

«… ты представить себе не можешь, до чего хорошо с Петей. Я с ним забываю кто я и почему оказалась здесь. Он знает много стихов, на память рассказывает почти всего Маяковского, а его любимая книжка — «Муму». И он рассказывал почему именно она, и мне Герасим виделся совсем другим, чем мы учили его в школе. Валя, у него очень ласковые руки и я балдею от них. Как жалко, что оба мы в мокрой брезентовой робе и не чувствуем тела друг друга. Нам под землей положен перерыв на прием пищи. Петя знает брошенную выработку и в обед мы с ним убегаем туда. Под землей хорошо, тепло, только очень мокро. Вода отовсюду льется. Но мы с ним забиваемся в уголок и сидим там, обнявшись. И совсем забываем, что над головой 201 метр земли.

Валя, ты прости меня, но я решила подождать, пока Петя освободится. А там уже и решать будем что да как. Пока что не ждите.

4 мая 1945 года»

 

«Вот, девочка, и решила ты свою судьбу» — Валентина горько заплакала, будто сегодня впервые прочитала эти строки. Ей было страшно за судьбу Лены. Сестра сошлась с заключенным, и она, комсомолка, даже представить себе такое не могла. За это тут же из комсомола вышибут и с работы снимут. А как Лена, ее-то кто с таким знакомством примет в комсомол? Поплакав, Валентина взялась за следующее письмо, уже заранее приготовив платок для утирания слез. Будучи сама из категории «оторви да выбрось», Валентина никак не могла представить себе тоненькую девочку Лену в подземелье, толкающую вагонетки и целующуюся в шахтном забое с молодым заключенным.

 

«… Это такое счастье, такая радость, Валя. Я прямо вся стала другая, повзрослевшая. Валя, уже четыре, понимаешь, четыре месяца у меня задержка. Валя, у нас с Петей будет ребенок. Он появится после Нового года, когда Петя уже будет на свободе. Я не писала об этом маме, ты расскажи ей. Мы с Петей поженимся, это решено. Я узнавала, нам в бараке дадут на семью отдельную комнату. Для меня теперь начало рабочего дня — это праздник, я вся дрожу от нетерпения, пока стою в ламповой, ожидая очереди на спуск. Иногда бывает, что из раздевалок нас выводят в ламповую одновременно: женщин и мужчин. И тогда мы целуемся еще на поверхности. Но это так редко бывает. А потом я толкаю вагонетку, не чувствуя ее тяжести, потому что неподалеку работает Петя. А потом перерыв на обед, и мы вместе. Валя, я счастлива.

18 августа 1945 года»

 

Последнее письмо Валентина получила в прошлом месяце и там тоже был повод поплакать. Поэтому она заварила себе мамалыгу, приправила ароматным подсолнечным маслом, подкрепилась и принялась за чтение.

 

«Валюша, родненькая, прости, что долго не отвечала на твои письма, сейчас все объясню. Да, я родила девочку 16 января. Свету, Светик мой ненаглядный, самый дорогой мне человечек. Но, как я убедилась, вагонетка с рудой очень плохо влияет на будущих мам. Светочка родилась слабой, мне сказали: не выживет. Знающие люди посоветовали молиться, говорят, хорошо помогает. Но ведь я не умею. Я пробую говорить слова, но они не склеиваются, я сама не верю в то, что говорю, а уж Бог и подавно не поверит. Петя души не чает в дочке и ухаживает за ней вместо меня, потому что я тоже свалилась. Роды прошли тяжело и на руках у Пети оказалось двое болезных. Сейчас я очухалась, но на работу еще не вышла, у меня освобождение по болезни до 16 апреля. Но уже была врачебная комиссия и мне дали справку, что на подземные работы я больше не гожусь. Где и кем буду работать — пока не знаю. Ведь я не умею ничего делать, кроме как копать и толкать вагонетку.

 

Валя, я очень соскучилась по тебе, а по маме еще больше, но приехать не смогу. Куда мне с грудным ребенком тащиться. Я вот тут лежу болею и часто плачу, вспоминая вас. Но, Валя, я ничуть не жалею, что в тот день Васька не вызвал врача. Теперь у меня есть Света, а у нас со Светой есть Петя. И мы прорвемся. Валя, я не верю в Бога, зато верю в Петю. У Светы парализованы ножки, она ими практически не двигает. Петя ищет среди освободившихся заключенных врачей, говорит с ними, применяет всякие способы лечения. Пока без толку, но мы надеемся. Главное, что прогнозы врачей о том, что она не выживет, оказались враньем.

 

А еще Петя принес бумажку с записанными стихами, какой-то зек, так у нас заключенных называют, сочинил. Меня они прямо потрясли. Это же надо, так полюбить место, где тебя гнобят. Хотя, скорее всего, просто он умнее меня, поэтому видит больше и глубже. Я просто запишу их сейчас тебе. Насчет костей — это абсолютная правда. Насчет города — нет, мы рабочий поселок.

 

«Нас как бы нет, и все же мы — повсюду: И в насыпях, и в рельсах, и в мостах. Возводится строительное чудо

На поглощенных тундрою костях. Текут людей сосчитанных потоки, Ворота запирают на засов…

О, век двадцатый, век ты мой жестокий! Где милость к падшим? Где свободы зов?

 

Город наш — это фронт,

А на фронте все люди — солдаты. Замерзая в пути,

Умирали они, как в бою.

Город наш — это память о тех,

Кто не дожил до праздничной даты.

Каждый дом — это памятник тем,

Кого нет с нами рядом в строю»…

 

Валя, я люблю тебя, и мы обязательно увидимся.

 

7 апреля 1946 года»

 

«Конечно же увидимся, Леночка. Вот только завтрашнее собрание меня что-то волнует. Что там комсомол против меня имеет? Ну, будет день, будет пища, а пока не стоит нервничать -завтра после работы будет комсомольское собрание, где собираются рассматривать ее, Валентину. — А что меня рассматривать? Все на виду, тайн нету и скелет в шкафу не храню»

Валентина, чтобы успокоиться, взяла с полки кем-то подаренный седьмой том Марка Твена и с упоением углубилась в не раз читанный роман «Принц и нищий».

 

***

 

После комсомольского собрания, в повестке которого стоял единственный вопрос: «Персональное дело Сасиновской», Валентина тащилась по улице как побитая собака. Ноги идти не хотели, а голова не хотела соображать. Валентину сразило, что ни один человек ничего не сказал в ее защиту. Все прошло обыденно до слез. Выступил секретарь комсомольской организации, обвинил ее в сокрытии социального происхождения отца, предложил выговор с занесением в учетную карточку, и все молча подняли руки «за».

 

А что она скрыла? Всю жизнь в анкетах, а анкет было много, она в графе «социальное происхождение» писала: мать из крестьян, отец из рабочих. А что тут неправда, если он на Лиховской дистанции ремонтировал железнодорожные пути. Кого же тогда рабочим считать? Шла она к маме, которая одна могла объяснить происходящее.

 

«Ну, вот и до тебя добрались» — сказала мама, выслушав несвязный рассказ дочери. Она встала и молча начала накрывать на стол. Пшенная каша на воде, хорошо пропаренная репа, кусок жутко соленой сельди, листья одуванчика — мама окинула взглядом натюрморт, чуть подумала и выставила две стопки и штоф с самогоном. «Садись, разговор будет долгим». Когда пропустили по паре рюмочек, заели чем Бог послал, мама начала:

«Росла я под Вологдой в деревушке на 18 дворов. Жили впроголодь, что вырастили, то и съели. Ни тебе магазина, ни школы. До Вологды 7 часов пешком. Отец был суровый и строгий. Лупил вожжами за любую провинность. Он дочек не любил, потому что от них толку в хозяйстве мало. В четырнадцать лет я собралась и, никому ничего не сказав, ушла в город. Мне не хотелось всю жизнь провести в этой забытой Богом дыре.

 

До Вологды я не дошла, по дороге попалась усадьба, куда я заглянула водицы попросить. Да так судьба сложилась, что им девка понадобилась в услужение, а тут я собственной персоной заявилась. Так и осталась у них работать. В восемнадцатом году побежали они от революции в Краснодарский край, откуда хозяйка родом была. Как-то думали, что так далеко революция не дойдет. Меня с собой взяли, да вот, беда, здесь, в Лихой, я и отстала от поезда. Без вещей, без денег, без документов.

Два дня я пыталась пристроиться к любому поезду, идущему через Краснодар. Зачем? Не знаю. Я вообще не знала, что мне делать. Вот тут и подошел ко мне взрослый мужчина в промасленной спецодежде. Оказалось, что он давно приметил, как я тут брожу и решил узнать, чем помочь может. Так мы познакомились с Сашей, твоим будущим отцом.

 

Саша был вдовцом, без детей, старше меня на 19 лет, а я влюбилась до умопомрачения. Да как было не влюбиться, если в мои 22 года он был первым мужчиной, с которым я общалась не как служанка. Я чувствовала, что нравлюсь ему и давала понять, что не против сойтись с ним поближе. Мы стали жить вместе.

Саша был суровый, малоразговорчивый, я о нем почти ничего не знаю. Говорил он с жутким польским акцентом, на Дон приехал в шестнадцатом году после ранения. Здесь много поляков осело, и Саша к ним прибился. От них я узнала, что где-то в Польше у его родителей было поместье, но оно сгорело, а родители разорились. Так что он поляк, дворянин, да еще и офицер, а в СССР это смертельно опасно. Но он был рабочим на железной дороге и к нему самому претензий не было до самой смерти. Жили мы спокойно.

 

Умер он в 1930 году, сгорел за полгода. Вроде как от туберкулеза, а там не знаю. Я не спасла его, хотя все делала для этого. А в итоге не отплатила ему за свою жизнь. Ровно за 10 лет до своей смерти он вытащил меня с того света. Я только-только потеряла твоего брата, и сама лежала после тифа в больнице. Худая, слабая и лысая. Я умирала. Саша забрал меня домой и начал откармливать. Он давал какие-то таблетки, но считал, что главнее — это мясная еда. А как она может быть мясной, если вокруг голод?

 

Саша каждый день варил мне свежий наваристый бульон и клал в миску приличный кусок мяса. Не знаю, где он добывал это богатство, чем расплачивался, но я ела и становилась все сильнее и сильнее. Вот так я начала сначала садиться, потом вставать, а потом и ходить. А Саша перестал меня брить и с удовольствием гладил по голове, приговаривая: «Скоро опять красавицей будешь». А через год я прогнала со двора бездомную собаку, так Саша меня отругал на чем свет стоит, и все свою Матку Боску Ченстоховску поминал. Я думала, это что-то типа нашей ругани по матери, а оказалось, что это самая главная их икона и он берет ее в свидетели своей правоты.

 

А собак сказал, любить надо. Они преданы человеку и иногда спасают его ценой своей жизни. Я не поняла, а оказалось, что он ходил по городу и петлей ловил бродячих собак. А потом варил мне похлебку. Я как узнала, так меня наизнанку выворотило и еще три дня кусок в рот не лез. А Саша смеялся.

 

В двадцать восьмом меня в компартию приняли. Я активная была до ужаса. Читать, писать не умела, а говорить разговоры у меня хорошо получалось. Так и ходила в пропагандистах. Прошла все проверки, пережила чистки в партии, нигде ко мне претензий не было. А в тридцать третьем опять чистка, и тут вылазит Сашино прошлое. Меня из партии и турнули. Больно было, непонятно было: за что? Как жить с этим — не представляла. В пору было руки на себя наложить, но у меня вас двое осталось, как бросить? А потом, как отрубило: я тебе, родная партия, не нужна, ну и ты мне на фиг не сдалась. Вот так и живем в разводе с ней»

Валентина молчала. Мамина история заворожила ее и свои неприятности показались незначительными: ну, подумаешь, выговор с занесением. Переживем, не первый год замужем.