Старшина медицинской службы

Второго августа 1943 года в тамбуре плацкартного вагона стояла молодая женщина и смотрела на проносящиеся мимо телеграфные столбы. На ее лице явно читалось нетерпение, нога постукивала по полу в такт колесам, будто поторапливала вагон. Рядом стояли потрёпанный чемоданчик и солдатский вещмешок.

— Торопитесь куда? — решил завязать флирт вышедший покурить лейтенант.

— Домой. — оглянувшись, ответила женщина.

— Кажется, — он ткнул пальцем в чемодан — уже подъезжаем, почто переживаете?

— Осточертело. Уже 6 часов трясусь в этом вагоне. — женщину аж передернуло после этих слов.

— Отпуск, ранение? — Отстань.

Лейтенант обиделся, потерял настроение, захотел что-то сказать о субординации, но передумал связываться со старухой. Женщина была в форменной юбке, гимнастерке со старшинскими погонами на плечах и медицинской эмблемой на них. Форма свежая, с иголочки, было видно, что за все годы войны ее одели чуть ли не впервые. Ремень со сверкающей пряжкой смотрелся на узкой талии хорошо и тоже был новенький. А вот погоны неуклюже торчали и явно мешали ей своей непривычностью. На ногах вместо положенных по уставу сапог красовались туфли-лодочки.

Высокая статная фигура, коротко остриженные волосы, тронутые сединой, ремень, подчеркивающий чуть полноватую грудь. Лейтенант решил, что женщине тридцатник стукнул еще до войны и был бы поражен тем, что на самом деле в этом году ей исполнился 21 год.

 

Сасиновскую Валентину демобилизовали сутки назад, и она возвращалась домой в Каменск-Шахтинский, в простонародье — Каменск. Ей казалось, что она не выдержит этого стука колес, тряски вагона, нервы ее были напряжены до предела, она жалела, что ничем другим, кроме поезда добраться до дома было невозможно.

770 дней и ночей она колесила в вагоне санитарного поезда с фронта в тыл с ранеными и из тыла на фронт за ранеными. 128 рейсов в пекло войны, под бомбы вражеской авиации, под танковые удары, под прочие нападения нелюдей, охотящихся на поезд с красными крестами на крышах и стенках вагонов.

 

Теперь все это позади, а Валентина только сегодня поняла насколько противен ей стал железнодорожный вагон. Она смотрела в окно и ожидала, когда поезд промчится по мосту через Северский Донец. Там станция Каменская, с нее начинается город. А еще минут 10-15 по городу и на выезде из него поселок и станция Лихая. Там дом, мама и сестра Лена.

 

Лихая, она и есть лихая, и не преминула встретить Валентину неприятностью. Сразу на платформе к ней подошел патруль и потребовал предъявить документы.

— Так, демобилизована. Принимала участие в военных действиях с июня сорок первого. Два года. Пройдемте в комендатуру.

— А что случилось, капитан, объясни. — Валентине очень не хотелось задерживаться на станции. В мыслях она была уже рядом с мамой, а это другой конец поселка.

— Неувязочка, гражданка. Служили, документы качественные, а вот форму Вам только вчера выдали. И форма-то не парадная, повседневная. Как же Вы воевали-то в ней?

— А это ничего, что я воевала в военно-санитарном поезде? -Валентина начала заводиться.

— Понятно, — Старший патруля усмехнулся — в поезде воюют голыми.

Валентина поняла это как грязный намек и в голове у нее зашумела кровь.

— Дурак ты, капитан. На мне были трусы, лифчик и белый халат. — Валентина повысила голос почти до крика — Все 770 дней на мне была именно такая форма. Да, еще туфли, хорошо разношенные, на низком каблуке. Я достаточно полно ответила на твой хамский вопрос?

— Да я тебя за дурака… — Капитан со злостью глянул на двух еле сдерживающих смех ефрейторов, те отвернулись. — Да я… -Он начал лапать кабуру и никак не мог справиться с застежкой.

— И что ты? Пошли в комендатуру, я все повторю там. Расскажу, как ты, тыловая крыса, разговариваешь с участницей боевых действий старшиной Красной Армии. А форму одела, потому что ходить по городу в белом халате с не отстирывающимися разводами от крови неприлично.

Вокруг уже стали собираться зеваки, но самое интересное уже закончилось.

 

— Вопросы есть? Нет вопросов. — Валентина несколько раз глубоко вздохнула, успокоилась и продолжила, как ни в чем не бывало -Отдай документы, я спешу.

Капитан остолбенел от такой наглости. С одной стороны он понимал, что женщина демобилизована и находится вне сферы его юрисдикции. А с другой — ефрейторы-то уже смеялись. Выход, как всегда, нашелся: «Смиррррно!!! — Это была команда ефрейторам. — Что…». Дальше пошел набор непечатных слов. Валентина вынула из его руки военный билет и, обойдя разрушенное здание вокзала, пошла к автобусной остановке.

 

***

 

Станция Лихая в одноименном поселке на южной окраине Каменска-Шахтинского, — крупный узел на Юго-Восточной железной дороге, стратегически важный пункт для обеих воюющих сторон. Какая из них разрушила его больше — не суть важно, но разбито было все. Группы людей занимались расчисткой завалов и уже во многом преуспели. Но чувствовалось, что рабочей силы не хватает, да и транспорта для вывоза мусора было маловато.

Валентина обходила завалы и ей казалось, что родного поселка больше нет. «А как же мама? Как наш дом?». В Лихой они жили в полутора километрах от станции и скорее всего их дом тоже разнесли вдребезги.

Строений близ станции больше не существовало, и Валентина побрела по улице вдоль гор мусора. Через пару сотен метров стали появляться дома, разбитые наполовину, и в них уже теплилась жизнь.

 

Сасиновские жили в доме на двух хозяев и занимали левую половину. Планировка была очень удобная: кухня и две, хотя и маленьких, но раздельных комнаты. Так что сестры в своей комнате были вполне изолированы, а мама могла спокойно принимать у себя друга. Из письма от Лены, написанного после освобождения Каменск-Шахтинского,  Валентина знала, что таковой имеется.

Солнце едва начало скатываться из зенита и Валентина считала, что в разгар рабочего дня дома никого не застанет. Думая о своем, она обошла группу женщин, занятых погрузкой в машину битого кирпича и прочего мусора. Пройдя несколько шагов, Валентина услышала истошный крик: «Валя!».

 

Обернулась и увидела высокую тоненькую девчонку. Платок, завязанный узлом на затылке, мужские шаровары и рабочая блуза делали ее неузнаваемой, но не признать голос было невозможно. «Ленка, Леночка!» — Валентина разжала пальцы, и чемодан упал на дорогу. Лена с разбегу запрыгнула на Валентину, обхватила ее руками и ногами и повисла. «Слазь, дуреха, уронишь» — Валентина не упала бы, да вот слезы смахнуть было нечем, руки сестрой заняты.

 

Пообнимавшись, поплакав, проговорив все несвязанные между собой слова, сестры разошлись, но через несколько шагов Валентина услышала голос Елены: «Валя, я с тобой, меня отпустили». Прижав к себе свободной рукой Лену, будто боясь потерять ее, Валентина, переполненная счастьем, зашагала знакомой дорогой к дому.

 

Мамы дома не было. В Каменске открыли госпиталь, и она устроилась туда прачкой. Сегодня утром она ушла на дежурство на сутки. Девчонки поели то, что Валентина достала из своего мешка, потом сбегали в город на рынок, прикупили домой продуктов и сердце у Валентины оборвалось. Цены были запредельными. Так питаться — никаких денег не хватит. А Валентине казалось, что в ее вещмешке лежит целое состояние: зарплата за все 2 года и 1 месяц войны. Правда, за минусом добровольных отчислений в фонд победы. Сдавали добровольно, но попробовал бы кто не сдать!!!

И все равно денег было много по понятиям местных жителей. А как жили они, Лена тут же начала рассказывать.

 

***

 

Рассказ Лены:

 

— Валечка, какая это была жуть, какая жуть. Мы с мамой натерпелись… Да что с мамой, мы тут все натерпелись. Я до сих пор не могу понять, как удалось выжить. Они убивали людей, они звери. Нет, они хуже… Они фашисты. Валя, они вешали моих одноклассниц.

— Подожди, не тарахти, давай по порядку. — Валентина поудобнее устроилась на кровати, Лена прижалась к ней и продолжила.

— А по порядку нас начали бомбить. Бомбили станцию, бомбили город. Я такая дура была: услышала самолеты и выскочила на улицу, чтобы посмотреть. А с них бомбы посыпались. А я стою, задрав морду кверху, и смотрю, как они падают. Так интересно. А потом они стали взрываться — грохот стоял неимоверный, земля вверх летела вместе с обломками. А досмотреть Сенька не дал.

— Что за Сенька?

— Да хахаль мамин, Семен Игнатьевич, я Сенькой его называю, а она злится.

— Ладно, поехали дальше.

— А дальше он выскакивает из дома и как даст мне пинка, так я под калитку и улетела. А он хватает меня, и в погреб. Так и не дал досмотреть. Я за пинок на него разозлилась и стала Сенькой называть. Жалко его, погиб. На следующий день пошел на сборный пункт по повестке, а их там бомбой всех и накрыло. Так никто повоевать и не успел. А потом бомбили нас не часто, но жить было страшно. Сводки с фронта были очень плохие.

Девчонки одновременно заплакали, также одновременно закончили, и Лена продолжила.

— Ростов занимали немцы, Красная Армия отбивала обратно, там сражались, а у нас только слышно было, как пушки грохотали. А в июле 42-го так по-тихому, без особой стрельбы, по улице поехали немецкие мотоциклисты. Вот тут уже страх был животный. Мы-то на окраине живем, а в городе — там и танки были, и пехота, и жгли дома, и людей убивали. Потом и у нас пошли по домам. Появились полицаи из наших же казаков. Лютые были. Сами, правда, мало стреляли в нас, но немцам выдавали. Немцы девчонок собирали и отправляли в Германию. Много отправили.

— А ты как же?

— А я тоже попала в список. Пришел Серега-полицай и сказал, что завтра за мной придут, а если спрячусь, то маму расстреляют. Надо вместе уходить. А куда уйдешь, если они везде? Ну и развела мама хину, намазала мне руки по плечи и лицо, уложила в постель под одеяло и стали мы ждать. Пришли немец и два полицая: «Где Елена?». А мама им на мою комнату показывает. Заходят, а немец только увидел меня, разворачивается и бегом из дома. Они очень тифа боялись. А вообще, как мотоциклы услышим, так в кукурузу и бегу. Там до ночи просижу и в потемках иду домой. Они в городе жили, а к нам на своих мотоциклах с коляской приезжали. Еще комсомолок ловили и вешали. Почему только девчонок — никто не понял. В сентябре на мосту через Северский Донец девчонку повесили с табличкой на груди: комсомолка. Две недели висела.

— Ужас, Леночка, мне страшно.

— Мне тоже было страшно. Они столько людей у нас убили — не сосчитать. В городе пусто.

— Да я, когда шла, то удивилась: людей на расчистке мало.

— Считай, все, кто есть, вышли. Заводы-то не работают, вот все на восстановительных работах и заняты.

— Как освободили-то вас?

— Ой, Валя, это отдельная история. В январе сначала в Каменку ворвались танки, но их было мало. А пацаны из подвалов повылезали и начали танкистам показывать куда из пушек стрелять надо. Они-то, пацаны все огневые точки немцев знали. Не получилось ничего, танки взорвали, танкистов убили, а утром всех пацанов в округе собрали, согнали ко входу в подвал первой школы и там расстреляли по одному. А пацаны, говорят, спокойно становились под пули. Понимали, что ничего не исправить и не хотели лицо потерять. А двадцатого января много-много танков было. Бой был страшный. А немцы от наших отбивались и рельсы взрывали. Здесь рельсы в дуги были согнуты. И отбивались они крепко. Мы потом ходили на станцию, так там штук 50 наших танков подбитых стояло. Ну, а ты-то как? О себе-то расскажи.

— Нет, сестренка, давай сегодня твой рассказ переживем, а я свой завтра выдам, когда мама дома будет. Чтобы два раза не говорить одно и то же.

 

***

 

Утром пришла уставшая мама, вскользь поцеловала дочку: «С приездом, Валюша. Все потом, сейчас спать». Лена покрутила пальцем у виска.

— Вот, всегда так. Придет с работы и ни мне здрасте, ни тебе спасибо. Дикая стала.

— Прекрати, Лена. Я-то ее работу представляю. И в Кагальницкой у нас были прачки, и в госпитале, и в поезде. Насмотрелась и наобщалась. Ты представляешь себе, в какой одежде привозят раненых? Это грязь, порой болотная, это кровь, это отвратительный запах. А ей надо воды натаскать, дрова нарубить, очаг разжечь, белье прокипятить. И стирать, стирать, стирать. Ты посмотри на ее пальцы, я-то сразу внимание обратила. Они распухшие от холодной воды и истертые об стиральную доску. Это адский труд, Лена. Все надо отстирать, отгладить. Это одежда. Но есть еще марля и бинты. Их тоже надо отстирать от крови, пропарить, высушить и скатать для следующей перевязки.

— Ну, Валя, ну, прости. Я сгоряча, я от обиды, что она с тобой так холодно поздоровалась.

— Ладно, сестренка, пусть она спит, а мы пойдем мусор убирать.

Вечером мама наверстала упущенное утром. Она свое отъохала, отъахала в полной мере, промочила слезами кофточку на груди, ощупала старшую дочку, опасаясь, что та привиделась ей. А потом устроились на кровати и потребовали от Валентины рассказа о войне.

 

***

 

Рассказ Валентины:

 

«Призвали меня 24 июня и отправили в Ростов. Там из нас собрали команду из 40 человек: врачи, медсестры и санитары с санитарками. А двадцать восьмого уже посадили в поезд и отправили на фронт за ранеными. Вот и началась моя война, пошел стаж участника боевых действий.

 

Я ведь всю мою войну провела в поезде, 770 суток, 128 рейсов на фронт и обратно. Только с каждым рейсом до фронта было все ближе и ближе. Поезд был военно-санитарный, со специальными вагонами: для легко раненых, для тяжелых, для персонала. В составе были аптека, операционная, процедурная, прачечная, технический вагон, кухня. Это был госпиталь на колесах с общежитием для медиков и вольнонаемных.

 

Выходили из вагонов только на погрузку и разгрузку раненых. Так что в боевых действиях участвовала, а войны не видела. -Заметив удивленный взгляд сестры, Валентина добавила — Нет, нас, конечно же бомбили. Мы на погрузке слышали близкую канонаду, возчики на телегах с ранеными были закопчённые пожарами, мы видели немецкие танки и однажды даже настоящих фашистов с автоматами на платформе. Этого всего было с избытком.

 

С фашистами вообще было чудно. Я на минутку остановилась у окна, передохнуть, и видела всю картину. Мы подъезжали к станции, и тут поезд начал быстро набирать скорость. А на платформе, мимо которой мы буквально пролетали, корчились и вопили от боли немцы с автоматами. И было их много.

 

Потом мы от молодого парня-кочегара узнали подробности. Станция была занята немцами. Они опустили семафор и ожидали, что поезд остановится. А машинист набрал ходу и, когда паровоз поравнялся с платформой, открыл какой-то кран, и из паровоза метров на 10 полетела струя пара. Она обожгла немцев, и они даже ни разу по нам не стрельнули. — Валентине это воспоминание доставило удовольствие, и она улыбнулась. А Елену заинтересовал вопрос, было ли страшно. — Нет, Лена, страха, то есть такого, животного, страха не было никогда.

 

Было страшно не спасти людей. Нашей задачей было довезти живыми до госпиталя вверенных нам раненых защитников Родины. И мы делали для этого все возможное и невозможное. Только представь себе, как хирурги умудрялись оперировать в вагоне, который трясло и раскачивало. Но они делали это. Они доставали осколки, они ампутировали конечности, разрезали живот, они зашивали раны. А мы выхаживали страдальцев.

 

Было страшно во время бомбежек, когда поезд вынужденно стоял. Тогда все ходячие выметались из вагонов, а мы оставались с теми, кто не мог встать и выйти. Вот тут становилось страшно. Я очень боялась, что вагон загорится, а я не сумею вытащить людей из огня. И я молилась, чтобы бомба попала прямо в вагон, чтобы для нас все кончилось быстро… Что ты спросила? С каких пор верю в Бога? — Несколько мгновений подумав, Валентина ответила. — Нет, Лена, конечно, я и сейчас не верю. Но это совершенно не означает, что его не существует. Происходило столько случайностей, что поневоле задумаешься: не могло оно само собой произойти. Кто-то их планировал.

 

Наш поезд можно назвать счастливым. За войну мы потеряли всего шесть вагонов: в два попали бомбы, а четыре сгорело от близких разрывов. Сгорели на ходу, вместе с людьми. Вагоны вообще горят очень быстро».

 

Валентина замолчала, промокнула подолом платья глаза и отвернулась от слушательниц. Те поняли состояние Валентины и сидели замерев. Через некоторое время рассказчица пришла в себя и продолжила.

 

«Так что мне было легче, чем вам в оккупации. Нормальная работа. Правда, без отдыха, практически без сна и, разумеется, без выходного дня. На износ. Зато по дороге на фронт мы бал-де-ли! Медсестры и два медбрата собирались в процедурной и болтали о доме, о родных и любимых. Говорили обо всем, кроме войны. Пели песни под разведенный спирт и ни-че-го не боялись. На песни заходили врачи-мужчины.

 

Вообще музыка нас выручала. Я не знаю откуда в поезде появились патефон с тремя пластинками и две гармошки: хромка и тальянка. Так в тальянку я прямо влюбилась. Знаешь, Лена, что это такое? — Лена помотала головой. — И я не знала! Представьте себе, гармошка с девятью клавишами под правую руку и тремя кнопками на левой руке. А как на ней играют! Аккордеон за пояс заткнут. Какие зажигательные звуки издают. Их мелодиями не назовешь, но под них хочется бросить все и пуститься в пляс.

 

У нас был график, по которому санитарки таскали патефон из вагона в вагон и в каждом по нескольку раз заводили эти три пластинки. А гармошки заносили в вагоны и объявляли, что желающие могут поиграть для всех целый час, после чего музыка пойдет в следующий вагон. Всегда находились мастера, которые своей игрой заставляли раненых забыть о боли. Гармошка — это чудо!

 

Но живыми довозили не всех. Я плохой медик, потому что я так и не привыкла к чужим смертям, мне становилось очень больно с каждой смертью, будто это кусок меня завернули и отнесли на ледник. Так нельзя. Видите эти седины? Это не вражеские налеты меня разукрасили, это смерти тех, кого мы не сумели довезти».

 

Валентина опять замолчала, поднялась, покопалась в своем мешке и вытащила начатую пачку дешевых папирос с картой Беломорканала на ней. Достав папиросу, она привычно размяла пальцами табак, дунула в мундштук, замяла его гармошкой и внимательно посмотрела на свою работу. Чуть подумав, смяла папиросу в кулаке и выбросила в мусор.

 

«Нет, я слово дала: выйду из санпоезда и брошу курить. До сих пор держалась, а тут нахлынуло. Давайте, что-ли, чаю попьем. А, может, и чего покрепче выпьем. У меня фляжка в мешке лежит…»

 

Женщины засуетились, начали накрывать на стол, опустошая мешок фронтовички. Извлеченные на свет Божий тушенка, кабачковая икра и рыбные консервы были из разряда фантастики, а слегка зачерствевший хлеб дразнил полузабытым ароматом. У них самих в доме было пусто. Продуктовые карточки на август выдадут только завтра, а июльские давно отоварили и проели. На рынке уже появились картошка и другие овощи со своих огородов, но купить было не на что. Так что пир из мешка Валентины закатили знатный.

 

После выпитого и съеденного всех потянуло спать. Валентина с наслаждением вытянулась на перине, набитой перьями, и застыла в блаженстве.

 

— Валя, расскажи еще про себя. — Елене явно не спалось.

— Отстань. Я говорила, что не видела войны, зато я видела ад. Лена, мне тяжело вспоминать все это. Поверь, мотаться челноком: тыл-фронт, фронт-тыл и так два года… Я не хочу говорить об этом. Может, потом еще, попозже, когда все уляжется и наполовину забудется. Вот, почитай пока. Написал Алексей Горбунов. — Валентина протянула сестре тетрадный листок со стихом, записанным химическим карандашом.

«Санитарный вагон на разбитой дороге качает,

Запах боли и смерти, усталый басок старшины,

Душат стоны бойцов, а прокуренный тамбур встречает

Огоньком самокрутки, и запахом крепкой махры.

Трое суток без сна, качке в такт зашиваются раны,

Поезд мчит на восток, темнота и разруха вокруг,

Только миг отдохнет, и опять у стола неустанно,

Бьется с сотней смертей, поседевший до срока хирург.

Санитарки не спят, перевязки и письма из дома,

Прочитать для бойцов, похоронят погибших в пути,

Сдали раненых в тыл, не вздремнув, возвращаются снова

Сквозь разрывы и смерть, чтобы жизни солдатам спасти.

Двое суток на фронт, на погрузку и часа не дали,

Снова бомбы, обстрелы, и танки идут на прорыв,

А сестрички бойцов по ступеням спеша поднимали,

Иногда от осколков, телами своими прикрыв.

Поезд мчится, а смерть бомболюки над ним открывает,

Бьет по красным крестам, добивая спасенных в боях.

Промахнулись…

И прочь самолеты врага улетают,

А вагоны летят, громыхая на полных парах.

Вновь колес перестук, операции, битвы за жизни,

Санитарный состав воевал, не стреляя врага!

Врач, сестра, санитар, каждый миг отдавали Отчизне,

Этот подвиг врачей не должны мы забыть никогда

Сколько боли и слез, сколько шрамов кровавых на сердце,

Тяжкой ношей летит боль и ужас по стыкам войны,

Но под грохот колес, вспоминая счастливое детство,

Медсестрички трудились, а ночью стирали бинты…

Красный крест не ружье, Он не колет врага, не стреляет,

Не штурмует окопы, не рвет динамитом мосты….

Он коварную смерть, каждый день, каждый миг побеждает,

Он спасает сынов нашей Родины, нашей страны!

Изнуренных врачей, и сестер милосердья усталых

Санитарный вагон вез в тылы. Он старался успеть

Жизнь солдатам спасти, а за ним, спотыкаясь по шпалам,

Отставая, бежала, с косой окровавленной Смерть».

— Ну, что? Впечатляет? В этих строках вся наша жизнь, и добавить или вычеркнуть что-либо просто невозможно. — Елена стерла рукой слезы и кивнула в ответ — Тогда спи. Спокойной ночи.

— Валя, а любовь у тебя была?

— Спи, глупая. Конечно, была, только она грустно кончилась. Из последнего рейса его встретила на платформе жена. Он пожал мне руку, представил жене, как лучшую медсестру и сказал: «Ну, вот, я уже дома. Прощай» — и Валентина, громко всхлипнув, зарыдала.

***

Год пролетел незаметно. Валентина работала заведующей здравпунктом на станции Лихая. Обзаведясь знакомыми, она сумела переместить маму из прачек в нянечки травматологического отделения районной больницы. Мама с облегчением вздохнула и была счастлива новой работой. Она даже нашла себе нового ухажера из числа комиссованных.

Новый ухажер, Василий Иванович, служил в артиллерии, был контужен и списан подчистую. Мужик он был так себе, сестры были не в восторге от маминого увлечения, но в открытую своего мнения ей не высказывали. Понимали, что бесполезно, а отношения с мамой испортятся.

 

Особо им не нравилось пристрастие Василия Ивановича к спиртному, но здесь уже ничего поделать было нельзя. С подачи наркома Ворошилова Сталин распорядился фронтовикам ежедневно выдавать 100 граммов водки. Поняв ошибку, постепенно сокращали число тех, кому выдавали алкоголь, но артиллеристов это не коснулось и за два с половиной года войны спиться он успел.

 

Шахты и заводы еще стояли и постоянной работы у Лены, как и у большинства горожан, не было. Но по обязанности она ходила ежедневно на станцию, где велись восстановительные работы и требовались подсобные рабочие. За это Лена получала карточки на продукты питания, которые могла отоварить в местном магазине. Работала с удовольствием, потому что проходивший мимо кадровик однажды остановился около нее: «Молодец, Сасиновская. Хорошо трудишься. Я твое дело посмотрел. Как пассажирскую станцию запустим, я тебя кассиром в билетную кассу оформлю».

 

Беда пришла, как и положено ей, неожиданно. В один из августовских вечеров у Лены резко подскочила температура. Валентина в ту ночь дома не ночевала. Раз в неделю у нее было суточное дежурство, после которого она еще и день работала. Мама разыскала в тумбочке Валентины аспирин, дала младшей дочери пару таблеток и уложила ее под ватное одеяло. Полночи Лена металась в постели, а ближе к утру уснула.

Утром мама засобиралась на работу и попросила: «Ты сходи, Вася, за врачом, пусть освобождение от работы выпишет. Да и на станцию заскочи, предупреди там, что она больная».

Вечером выяснилось, что врач не приходил.

— Василий, иди сюда. — зычно позвала мама. — Василий, сволочь, ты пьяный, что-ли? Почему врача не было?

— Все в порядке, Оля. Все в порядке. Я пошел за врачом, а тут Вовка идет. Ты Вовку знаешь же, он очень хороший человек. Я не смог Вовке отказать, мы с ним по маленькой выпили. Правда. Совсем по маленькой. Оля, по чуть-чуть. Вовка очень хороший человек.

— Сволочь контуженная, а ты на станцию ходил? — мама потихоньку начинала звереть

— Все нормально, Оля, все хорошо. Ты не волнуйся. Просто Вовку никак нельзя было обидеть.

Не став дослушивать, Валентина бегом помчалась за врачом. Но «поезд уже ушел», и справку об освобождении от работы на сегодняшний день получить не удалось. Елена попала под суд.